Книга Подарок для Императора, страница 198 – Алиша Михайлова

А у двери, как молчаливый часовой, поблёскивал отполированный шлем-грифон напоминание об одной дурацкой войне, которую мы выиграли.

Я прошла через общие покои, не задерживаясь. Рубашку скинула еще у камина, штаны у кровати. Вся сегодняшняя усталость, вся соль и пыль тянули меня к одной единственной точке в этом лабиринте роскоши — к нише с душевыми.

Вода здесь была волшебной в самом прямом смысле: горячая, неиссякаемая, лившаяся из странных металлических розеток в стене, которые Аррион однажды назвал «остаточной роскошью предыдущих эпох». Я подставила лицо и плечи под почти обжигающие струи, чувствуя, как они смывают соль, пыль и остатки дневного напряжения. Тело благодарно ныло, мышцы подрагивали мелкой, приятной дрожью, эхо сотни сегодняшних ударов.

И под этот шум воды, в клубах пара, поплыли мысли. Не тяжёлые, а отстранённые, как будто наблюдаемые со стороны.

Зарек.

Они лишили его магии. Не убили, не заточили в обычную темницу. Аррион нашёл какой-то изощрённый, ледяной и идеально справедливый способ. Он описал это сухо: «Его сила обращена внутрь, на вечный замок его собственного разума. Он узник собственных иллюзий». По сути, мага-нарцисса, жившего чужими страхами и манипуляциями, посадили в самую совершенную одиночную камеру — в него самого. Говорят, он там шепчется с тенями, которые сам же и создал. И ни одна тень ему не отвечает. По-моему, это даже круче, чем просто тюрьма. Это — поэзия. Злая, ледяная, в стиле самого Арриона. Своеобразная элегантность возмездия.

А потом были слухи. Боже, какие же были слухи! После того как мы вдвоем превратили его покои в филиал ледника и площадку для рукопашного боя, по замкупоползли самые невероятные теории. Что у императора открылся древний, смертельный недуг. Что его разум помутился от скорби. Что его собственная магия вышла из-под контроля и пожирает его изнутри. Что во всём виновата я — дикарка, наславшая порчу.

И мне впервые было по-настоящему интересно наблюдать, как Аррион, этот мастер холодных, точных действий, разгребает этот информационный пожар. Он не стал ничего громко опровергать. Он просто… вышел. Через три дня после боя, бледный, с идеально уложенными волосами, в безупречном мундире, но с глубокими тенями под глазами, не притворными, а настоящими, от бессонных ночей анализа и планирования.

Он вышел в Совет, сел на своё место и, не повышая голоса, обсудил новые торговые пути с Альвастрией. Его голос был тише обычного, чуть хрипловат от недосыпа, но абсолютно ясен. Он был живым, хладнокровным, работающим правителем. Никакой паники. Никакой тайной болезни. Просто последствия устранения угрозы государству. И все эти шёпоты о «таянии» и «безумии» лопнули, как мыльные пузыри, столкнувшись с железной реальностью его воли. Он не опровергал слухи. Он сделал их смешными. И в этом был весь он.

Я вытерлась мягким полотенцем, тем самым, что подарила Лира, и натянула чистое бельё и мягкие, просторные штаны. Волосы, тяжёлые от воды, я просто откинула назад. Никаких зеркал. Мне было достаточно чувствовать чистоту кожи, тепло после душа и это странное, мирное опустошение в голове.

После такой внутренней перезагрузки я уже брела по коридору неспешно, почти лениво, вытирая последние капли с шеи полотенцем. В мышцах приятно ныло, в голове стоял ровный, чистый гул усталости, не пустой, а насыщенный, как бульон после долгой варки, в котором растворились все лишние мысли.