Книга Подарок для Императора, страница 172 – Алиша Михайлова

— Ты забыла сказать паролем, — заметил он, ухмыляясь, и в уголке его рта заплясала та самая, знакомая, опасная искорка.

— Очень смешно, — отрезала я, окидывая взглядом комнату, скандируя пространство. Мне нужно было что-то… что-то идеальное. Мой взгляд скользнул по камину, по столу, выискивая остроту, символ, ключ... и… зацепился.

На столике у его кровати стоял хрустальный графин с водой и массивная, тяжёлая серебряная чаша для умывания. Идеально. Вода в графине была кристально чистая, нетронутая. Чаша глубокая, с высокими стенками, чтобы ничего не расплёскивалось.

— Ага, — сказала я и направилась к столику, шаг твёрдый, как приговор.

Моя рука сама потянулась к массивной чаше. Серебро чаши под моими пальцами было холодным, почти как его кожа утром.

— Эй, — Аррион приподнялся в кресле, тень тревоги скользнула по его разукрашенному лицу. — Это моя любимая чаша. Её делали гномы Ущелья Плача три года.

— Теперь это наше лучшее оружие, — парировала я, хватая графин, хрусталь отдал в ладонь коротким, ледяным уколом.

Резким движением я наклонила его, и вода хлынула в чашу не тонкой струйкой, а солидным, тяжелым потоком. Она заполнилачашу почти до краёв, и в её внезапно ожившей, дрожащей поверхности застыло отражение: искорёженное пламя и его лицо, ставшее теперь вещественным доказательством нашего заговора.

— Ты понимаешь, — тихо произнёс Аррион, наблюдая, как я поднимаю теперь полную, тяжёлую чашу, — Что теперь ты официально украла у императора и воду, и посуду.

— Не украла, — поправила я, прижимая прохладное серебро к груди, — Конфисковала в качестве вещественного доказательства. Теперь это не вода. Это — продукт твоего распада. Первая порция.

— Юля… что, во имя всех ледяных духов, ты сейчас задумала?

— Усиливаю правдоподобие! — прошипела я в щель между дверью и косяком. — Молчи в тряпочку и помирай как можно художественнее!

Глубоко вдохнула, набрав в лёгкие побольше воздуха, не для крика, а для последнего, решающего рывка, как ныряльщик перед прыжком. Затем распахнула дверь в приёмную настежь и… замерла на пороге, прямо из его покоев.

В одной руке я держала пустой графин (эффектный реквизит!), другой прижимала к груди, будто защищая, ту самую серебряную чашу, полную до краёв воды. Вода колыхалась, тяжёлая и прозрачная, готовая вот вот выплеснуться наружу.

Я стояла, выпрямившись во весь рост, моё лицо было искажено гримасой, в которой смешались невыразимая скорбь, священный ужас и какое-то дикое, торжествующее отчаяние. Щёки горели, в висках стучало, а в уголках рта прятался спазм, который так и норовил превратиться в улыбку. Весь зал, человек двадцать, застыл, уставившись на меня. Тишина была абсолютной, звенящей, давящей, как вакуум перед взрывом.

И тогда, медленно, как жрица, совершающая обряд, я подняла чашу над головой. Серебро, холодное и чуждое, стало венцом, диадемой паники. Медный обод засиял в свете факелов, слепящим, обвиняющим кругом.

— ВЫ ВИДИТЕ?! — мой голос, низкий, срывающийся на самых высоких нотах, рванул, разодрал, взорвал тишину, как нож пергамент. — ВЫ ВИДИТЕ ЭТО ВСЕ?!

Я сделала два театральных, тяжёлых шага вперёд, в центр зала. Каблуки вонзались в ковёр с мясным, глухим звуком. Толпа, как один организм, отпрянула от меня и моего графина, волна отвращения и страха, откатывающаяся от прокажённой.