Книга Осколки вечности, страница 42 – Ульяна Мазур

«Если вечность — это цена за то, что я любил, то пусть конец будет твоими руками».

Элианна.

Он говорит просто, как приговор.

«Разбей моё сердце фарфора, — просит Лаэн, — и всё кончится».

Слова падают в меня, тяжелые, как лёд. Я слышу их не ушами, а всем телом. Они вибрируют в трещинах на моей коже, в крови на пальцах, в тех осколках, что я складывала часами, днями, ночами.

Каждый осколок — сцена нашего танца.

Каждый собранный кусочек — шаг к нему.

И теперь он просит меня стереть то, ради чего я жила последнее время.

Я смотрю на его лицо. Оно больше не фарфоровое. Трещины исчезли, и в чертах видна старая усталость, старыешрамы, и глаза людские, совсем людские, полные боли и такой же любви, какой я не умела бояться. Он улыбается мне так, будто это самая естественная вещь на свете — умереть за другого.

Я чувствую его руку, тепло, когда он прижимает мою ладонь к своей груди. Там, под тонкой кожей фарфора, щёлкает что-то тонкое и звонкое, звук как удар по стеклу, но и как биение. Я слышу его в своих зубах, в своих висках.

Мои пальцы сами поднимаются. Они в крови — маленькие красные дорожки по белизне фарфора. Кажется, что если я уроню ещё каплю, он оживёт окончательно. Но что значит «оживёт»? Значит ли это, что я потеряю его навсегда? Что его воспоминание в моём зеркале сотрётся, и я останусь одна, совсем одна, с холодом в груди и с осколками в руках?

Я думаю о матери. О том, как она шептала мне про договора и цену. О том, как руки её были легки и пусты, когда она уходила. Мне кажется, что я слышу её дыхание в тишине комнаты, короткое, разреженное, как у тех, кто жил на изломе мира. Если я разобью сердце, я спасу других. Если не разобью, он будет жить, а я медленно умирать, кусочек за кусочком. Что хуже? Что честнее?

Рядом Лаэн смотрит так, будто уже принял ответ, и это делает мне хуже. Я хочу крикнуть, показать, что у меня есть выбор, что я не рабыня чьих-то контрактов и шёпотов. Но голоса, точные и хрустальные, расползаются по горлу и вязнут там. Я не могу кричать. Я не могу плакать. Мои глаза плохо видят, мир распадается на белые и тёмные плоскости. Но я вижу его: каждую морщинку у виска, капилляр возле глаза, тот едва заметный рубчик на щеке, что походил на карту старого льда.

Я поднимаю предмет, простой молоток, тот, что висел в углу и падал с полки, когда я впервые швырнула осколок в стену и услышала, как он поёт. Холод металла в моей руке, как обещание. Я чувствую вес, я чувствую, как дрожит запястье. Это не орудие мести, это инструмент решения. Я поднимаю руку выше, так высоко, что свет от лампы ложится на лезвие тени. В комнате только мы и звук, похожий на далёкий колокол.

В голове вспыхивают образы: мы танцуем и падаем, мать закрывает глаза, писания прабабушки, которые я не успела дописать, письма Лаэна, где он называл меня именем, которого я никогда прежде не слышала наяву. Всё это давит, сжимает, хочет выплюнуть меня на пол, как ненужную фигурку.

Я смотрю на его сердце, под фарфором. Оно бьётся слабее, громче, как будто считает секунды. Лаэн улыбается мне, такой хрупкий и смелый одновременно. Его просьба это освобождение для нас двоих. Его смерть не месть, не наказание, это окончание круга, который крутит нас обоих в фарфоре и боли. Но кто даст мне право решать за него? Кто даст мне право потерять его навсегда, чтобы вернуть мир других?