Книга Осколки вечности, страница 32 – Ульяна Мазур

— Никто из нас не заслужил. Но мы часть того, что создала Тень.

Он делает шаг ко мне. Его ладонь касается моей руки — холод, но не мёртвый, а будто чистый. И я чувствую, как фарфоровые трещины пульсируют светом.

— Двигайся, — шепчет он. — Не думай. Танцуй, Элианна.

Я начинаю. Каждый поворот, каждый взмах руки это не просто танец. Это борьба. Сначала со страхом. Потом с болью. Музыка становится громче, и я вижу в зеркалах по периметру силуэты других девушек — фарфоровых, безликих. Они повторяют мои движения, но с задержкой, как куклы, у которых кто-то перерезал нити.

— Кто они? — шепчу.

— Те, кто пытался побороть проклятие раньше, — отвечает он. — Но не смогли.

Я чувствую, как на запястье проступает новая трещина, сияющая голубым светом. Она болит, но вместе с болью приходит сила — странная, древняя, будто из самой Тьмы.

— Хватит, — он подхватывает меня, когда я почти падаю.

Я дышу тяжело, а воздух вокруг, как лёд.

— Не снова… — он произносит это почти беззвучно. — Я не хочу терять тебя, как всех остальных.

Я улыбаюсь ему, несмотря на дрожь.

— Тогда не отпускай.

В ответ он лишь прижимает меня ближе. А за его спиной в зеркалах вспышки: куклы, крысы, и Тень, наблюдающая с безликим лицом.

Мир снова трещит,но я впервые не боюсь этого звука. Потому что теперь знаю: страх — тоже часть танца.

Дом Вирденов всегда был холодным, но сегодня он кажется ледяным до боли. Я возвращаюсь поздно. Снег липнет к волосам, пуанты в сумке промокли.

Стоит мне переступить порог, как раздаётся знакомый, сухой голос мачехи:

— Где ты была, Элианна? Опять в Академии? Опять танцы до ночи?

— А где, по-вашему, мне быть? — отвечаю, снимая плащ. — Я не могу просто сидеть и ждать, пока вы решите, кем мне быть.

Она оборачивается, её лицо безупречно, как фарфор, только глаза холодные, как лёд на реке.

— Ты думаешь, сцена спасёт тебя от позора твоего рода? От болезни, что убивает твою мать?

Её слова, как плеть.

— Не смей говорить о моей матери, — говорю я сквозь зубы.

— Кто-то должен, — отрезает мачеха. — Она сама виновата. Если бы не её род, ты была бы обычной девочкой, а не… — она делает паузу, с отвращением оглядывая меня. — Не носительницей проклятия.

Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулаки.

— Может, вы просто боитесь, что я жива, — бросаю я. — Что я не сломалась, как вам бы хотелось.

Отец стоит у камина, в тени, с бокалом вина в руке. Он не вмешивается. Не поднимает глаз. И это больнее, чем любые слова мачехи.

— Отец… — тихо. — Ты хоть раз за всё это время скажешь что-то?

Он морщится, не глядя.

— Твоя мачеха просто хочет как лучше, Элианна. Ты слишком часто вызываешь к себе… внимание.

— Внимание? — горько усмехаюсь. — Или страх?

Мачеха сжимает веер так, что тот почти ломается.

— Если ты не перестанешь совать нос туда, куда не нужно, ты навлечёшь беду на всех нас.

— Может, беда уже здесь, — отвечаю я. — Может, вы просто не хотите её видеть.

Я поворачиваюсь и ухожу по коридору, гулко ступая по мрамору. Слёзы не выходят, они будто застыли внутри. Я знаю: отец не поднимет взгляд. Он никогда не поднимает.

В комнате темно. Только зеркало светится холодным, голубым отблеском. Я опускаюсь перед ним на колени, не касаясь стекла, и шепчу:

— Лаэн… если ты слышишь меня… не оставляй.

Но зеркало молчит. Только моё отражение смотрит на меня с тем же отчаянием, что я вижу каждый день. Словно я сама себе кукла.