Книга Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1, страница 136 – Ната Лакомка

Первым делом я умылась, налила воды в ведро и унесла в кухню – Ветрувия вернётся, будет готовитьобед. Потом вытерла пыль с сундука и подоконников, распахнула окна, впуская свежий воздух, взяла корзину и, мурлыкая песенку, отправилась в сад – собирать черешню.

Заказов на черешневое варенье было больше всего, и именно о нём следовало позаботиться сразу. Тем более что я не догадалась замерить, какой будет выход готового варенья из сырья, и теперь не знала, сколько понадобится ягод на сорок три горшка. Надо всё взвешивать, всё записывать, всё планировать…

Но под жарким солнцем, на прохладном ветерке, дующем от озера, в тени листвы думалось не о планах по выработке варенья, а кое о чём другом. Вернее – о ком-то другом.

Надо же! Синьор Марини помчался спасать меня и даже камзольчик застегнуть забыл. Шляпку дома оставил. И до сих пор переживает, что при первой встрече я приняла его за красотку. Я не удержалась и хихикнула. Да уж, Полиночка, умудрилась ты первого парня на деревне, мачо в десятом поколении назвать бабой… то есть женщиной…

Я работала не спеша, в своё удовольствие, и от такой работы песня прямо просилась на язык. И не какая-нибудь попса, а что-то родное, посконное, что пели мои прабабки, когда рубашки вышивали или лён пряли, или варенье варили. Поэтому я затянула любимую бабулину песню про Волгу-реченьку, которая бьёт волнами в берега, а любимый уехал, не простившись, и поэтому всё очень грустно. Хоть песня была не плясовая, но и тоску не навевала. Я пела увлечённо и с выражением, чувствуя, что саду очень нравится моё пение – он вибрировал каждым листочком, словно мурлыкающий кот, которого поглаживают по шёрстке. Вот так неожиданно и находишь благодарных слушателей.

– Цвела вишня всем на диво, – заливалась я от души, – ветром сдуло белый цвет. Я б друго-ого полюбила-а, да любови в сердце не-ет…

Позади раздалось осторожное покашливание, и я чуть не выронила корзину с ягодами, которую держала левой рукой, прижав край к левому бедру.

Обернувшись, я увидела героя этой самой песни… То есть моих мыслей, конечно же.

Передо мной стоял адвокат Марино Марини – при камзольчике, застёгнутом на все пуговицы, при шляпке, в высоких запылённых сапогах, и с чёрной лошадью под уздцы.

– Синьор Марини? – произнесла я, когда смогла говорить. – А вы что здесь делаете?

Похоже, вопрос я задала не слишком приятный, хоть и логичный.Потому что адвокат не ответил на него, а оглянулся по сторонам, как-то неуверенно переступая с ноги на ногу.

– Хороший сад, – сказал он невпопад. – И усадьба неплохая. По внешнему виду.

– И по внутреннему тоже неплохая, – заверила я его.

– А что вы сейчас пели? – спросил он вежливо.

– Понятия не имею, – быстро нашлась я с ответом и посмотрела честно-честно. – Эту песню пела моя бабушка, я выучила с её слов.

– Это на каком языке песня? – он тоже смотрел на меня честно-честно и даже без особого интереса.

– Это на нормандском, – ляпнула я первое, что пришло в голову. – Моя бабушка была родом с севера.

– Да? Не из Турина?

– Матушка из Турина, – напомнила я ему. – А бабушка… Бабушка даже не знаю, откуда. Она была цыганкой, много путешествовала.

– Вы же говорили, что она была из знатного рода, – напомнил Марино.

– Это другая бабушка, – соврала я, и глазом не моргнув. – У меня, к вашему сведению, как и у всех людей, было две бабушки, – подумала и зачем-то добавила: – И два дедушки.