Книга Попаданка из будущего: усадьба и честь, страница 75 – Ника Цезарь

— Неужто жар по-новой вернулся? Авдотья я, но все меня зовут Дуней. Спи, мой ангелочек, — заботливо напоив девушку и дав ей лекарства, она уселась на стул подле неё. Когда дневные заботы заканчивались, она приходила к постели девушки и заботилась о ней, напевая песни.

Дуня любила петь с детства: казалось, что, закрыв глаза, она проживает жизнь, где нет ни боли, ни барина, ни зимы — только тепло и голос, что держит на свету. И Пелагеюшку к этому приучила.

Первые годы она трудилась, как и другие девчонки, в доме — таскала воду, мыла полы, училась незаметности. Но когда ей исполнилось десять, граф с приятелем, прогуливаясь по саду, случайно услышали её ангельский голос. С того дня жизнь Пелагеи изменилась: настоящие учителя обучали её пению и наукам, а Дуня с гордостью и тревогой смотрела, как девочка превращается в барышню. Жаль, что ей прошлось очнуться от столь прекрасного сна…

Через неделю Ольга уже смогла сидеть и сама о себе заботиться, она даже попыталась встать, чтобы немного размяться. Именно в этот момент к ней заявилась Акулина. Подбоченившись, она недовольно смотрела на девушку.

— А Дуня говорит, что ты еле двигаешься, а оно вот как…

Ольга, замерев, удивлённо смотрела на девушку. Неужели она и вправду не видит, что она еле стоит на ногах?

— Я в первый раз встала. Пробую размять мышцы.

— Ну-ну… Мне-то рассказывать не надо, какая ты немощная, — хмыкнув, она медленно подошла к ней, нависнув над ней. — Завтра чтобы приступала к работе! Не захотела постель греть, будешь полы драить да камины и печи топить!

Ольге с трудом удалось запрокинуть голову и в тусклом свете присмотреться к Акулине. Под её правым глазом залегли жёлто-коричневые тени, оставшиеся от чьей-то тяжёлой руки.

— Отчего ты такая змея, Акулина? Ведь и самой не сладко живётся… Где же твоё сострадание?

— Почему я должна жалеть? Меня никто не жалел! — бросила она, резко отворачиваясь. Уже у двери, не глядя, добавила, — Чтобы на рассвете приступила к работе!

Она заперла дверь на замок, оставив Ольгу в глухой тишине. От холода и унижения хотелось закричать, но сил не было — только слёзы злости тихо скользили по щекам. Ноги её дрогнули, и она, медленно цепляясь руками, села на старую кровать, сжав посеревшую простынь в кулак.

Этот граф был чудовищем, но по счастливому праву его рождения все закрывали на это глаза.

— Я тебе отомщу. И за себя, и за всех других, чью жизнь ты исковеркал, — шепнула она, желая напомнить в первую очередь себе, что сдаваться рано и она ещё сможет всё перевернуть!

Позже, когда Дуня вернулась в комнату, она расстроенно качала головой, накладывая мазь на только начавшие затягиваться следы на спине.

— Рано тебе, ангелочек… Да только куда деться? — смирение и боль смешивались в душе у неё в то время, как в душе Ольги закалялась сталь. Она с ужасом поняла, что сейчас готова принять предложение Саввы Игнатьевича. Если ей представиться возможность, то… Тошнота подкатывала от одних только мыслей, и она гнала их прочь.

Но когда по утру, ещё в рассветной мгле, она была вынуждена таскать тяжёлые вёдра с углём и дровами, она всерьёз рассматривала этот вариант. Удивляясь, откуда в ней такая жестокость.

По утрам дрожащими руками она чистила печи и камины от золы и разжигала огонь, днём же она мыла полы, ловя на себя задумчивый взгляд Акулины. Та, словно коршун, следила за ней, не давая отлынивать от работы. И ей было всё равно, что Ольга под вечер буквально приползала в свою холодную комнатку и если бы не Дуня, то так бы и падала без сил. Но повариха упрямо вытаскивала девчонку с края, обрабатывая спину. Некоторые раны лопались, приходилось протирать их разведённым уксусом, густо мазать мазью на основе свиного сала и трав, отчего Ольге казалось, что она воняет.