Книга Попаданка из будущего: усадьба и честь, страница 74 – Ника Цезарь

— Как она? — обеспокоенно спросила повариха, улизнувшая с кухни сразу, как отдала последнее блюдо.

— Сколько мы уже знакомы, Авдотья? — устало выдохнул лекарь. — Много. Такой глупой жестокости этот дом не видывал. Если к утру жар спадёт, то она выживет, если же пойдёт чернота, то зовите вновь…

— Чернота? — сипло выдохнула повариха.

— Гниль… Если пойдёт, то вряд ли вытянем.

Женщина перекрестилась, зашептав молитву, а лекарь, сжав на прощание её плечо, покинул комнату. Всё, что он мог, он сделал, остальное оставалось за девушкой…

Ах ты, долюшка, моя,

Долюшка сиротская,

Нет ни матушки, ни батюшки,

Только горюшко одно.

(отрывок из русской народной песни «Ах ты, долюшка, моя»)

Мягкий женский голос баюкал Ольгу на волнах. Сознание плавно качалось, то поднимаясь к свету, то снова утопая в вязком тумане.

Воздух пах смесью трав, крови и уксуса. Веки налились тяжестью и дрожали, тело не слушалось. Глухая боль окутала всё тело. Невозможно было ни вздохнуть без неё, ни забыть про неё хоть на секунду. Воспоминания яркой вспышкой взорвались в сознании Ольги, заставляя её вымученно застонать.

— Ох, деточка! — обрадованно прошептала повариха, подскакивая со стула и касаясь мозолистой ладонью её лица. — Очнулась! Радость-то какая!

— Пить… — прошептала Ольга, с трудом разлепляя веки.

— Сейчас-сейчас, — Авдотья тут же потянулась к кружке с колодезной водой, в то время как Ольга попыталась приподняться на локтях, лежать на животе было неудобно. Но вспышка боли прокатилась по спине, заставив вспотеть от бессилия.

— Лежи, не шевелись, козочка моя, — ласково погладила её по голове повариха. — Жить будешь, а остальное… всё пройдёт… — выдохнула она устало, аккуратно приподняла голову Ольги и помогла ей сделать глоток. После чего та вновь устало повалилась на старенькую постель.

— Где я? — хрипя, шептала девушка.

— В одной из комнат для слуг. Здесь давно никто не жил, придётся навести порядок. Игнат Николаевич оставил порошки, надо выпить… — проговорила она, аккуратно беря их и засыпая в рот Ольге.

У неё сил сопротивляться не было, сознание скользило по самому краю, потому она не сопротивлялась и быстро провалилась в беспамятство по новой.

В следующие сутки она то и дело просыпалась и вновь проваливалась в небытие. Хоровод лиц и встреч кружил перед глазами, болезненные воспоминания смешивались с теми, что дарили радость.

Чаще всего в комнатке она была одна и потому, когда действие лауданума подходило к концу, тишину разрывали стоны боли и всхлипы, она не скрывала эмоций, позволяя горечи выйти наружу.

Ольга постепенно возвращалась к сознанию. Боль стала частью её. Каждый глоток воздуха становился пыткой. Дыхание отдавалось болью в районе лопаток и поясницы, словно кожа натягивалась на живое мясо. Жар покинул её, оставив после себя слабость.Порой она даже не могла сама дотянуться до кружки с водой. Руки тряслись и безвольно опускались. Она умудрилась даже разлить содержимое, а потом горько плакала, как небольшая лужица собирается на полу. Она не знала, сколько пролежала так — минуту, час, день. И вдруг скрипнула дверь, шаги и знакомый голос вывел из оцепенения.

— Ну что ты Полюшка… Я сейчас! — вошедшая повариха кинулась помогать ей, набирая новую порцию воды.

— Как тебя зовут? — выдохнула Ольга.