Книга Ненависть со вкусом омелы, страница 36 – Полин Мур

Однажды, когда я больше не мог слышать душераздирающие крики мамы, я выбежал из комнаты и попытался дать отцу отпор. В тот момент, кажется, у меня была одна мысль — защитить ее, хоть как-то остановить этот ад, который превращал наш дом в темную тюрьму. Я помню, как шел к двери, сердце колотилось так, что казалось, его слышат на улице. Но каждый шаг давался с трудом, как будто я тащил на себе груз всего мира. Тогда-то он перестал видеть во мне послушного мальчика и начал срываться не только на маме, но и на мне. Я стал для него обузой, препятствием на пути к его злорадному освобождению от собственных страхов и комплексов. Я не знал, чего ожидать: жестоких слов или ударов. Но, собрав всю свою храбрость, я поднял голову и встал к нему лицом к лицу. Отец посмотрел на меня, и в его зрачках мелькнула тень того, что когда-то было отцом, который любил меня, играл со мной, дарил мне радость. Но эта тень быстро растворилась, оставив после себя только бездну ярости и ненависти. Эти пытки были страшными. Я никогда не думал, что человеческое сердце может загрубеть до такой степени. Удары не только больно отзывались в моем теле, но и в душе оставляли уродливые шрамы. Каждый раз, когда он поднимал руку, в моем сознании раздавался треск разрушающегося мира, и я чувствовал, как что-то ценное уходит, как песок сквозь пальцы.

Когда я подрос, мне хотелось вырваться из этого ада, но куда бы я ни пошел, травмы оставались со мной. Я уже не знал, как правильно любить. Взрослея, я сталкивался с тем, что всем, что я знал о жизни, было извращенным. Когда другие мои сверстники говорили о романтике и дружбе, я лишь умел прятать свою боль, надевать маску безразличия. На самом деле же, внутри меня было полное опустошение.

Все изменилось, когда отца посадили в тюрьму за какие-то махинации в бизнесе. Я помню, как в тот день утром светило солнце,и мне казалось, что мир вокруг раскрыл свои объятья, готовый принять нас обратно в нормальную жизнь. Но когда сотрудники правоохранительных органов вошли в наш дом, сжимая документы с логотипами, которые внезапно стали знаком беды, я понял, что этот свет не больше, чем обманчивая иллюзия.

Оказалось, что Дэниел Холмс был не только тираном в семье, но и мошенником в работе. Эти две его реальности переплетались в какой-то непонятной системе обмана, и я теперь не мог отделить одно от другого. Он был человеком, которого я знал и ненавидел, с одной стороны, и невидимым монстром, жрущим наше благополучие, с другой. В наш дом снова вернулся покой, но в моей душе уже были трещины, и вместо прекрасных бутонов в них прорастали гнилые сорняки. Тишина стала пугающей. Теперь я не слышал криков и ругани, которые были привычными фоновыми звуками к вечеру. Но этот покой стал еще более ужасным, ведь вместо него я столкнулся с глухим эхом собственного страха и одиночества.

Спустя годы мама таки смогла забыть отца. Она смогла выбраться из кокона собственных страхов и открыть свое сердце для новой любви. Более чистой и искренней, не причиняющей страдания. Логан Келли помог маме справиться со всеми травмами, он залатал ее боль и открыл дверь в их будущее. Он стал моим настоящий отцом.

Но я так и не пережить то, что было. Я понимал, что любовь не должна приносить боль, но после того, что я видел в детстве, она стала для меня под запретом. Я не мог забыть те сцены, ту атмосферу, в которой любовь оборачивалась ненавистью, когда нежные слова превращались в упреки и слезы, когда забота оборачивалась эгоизмом. Эти воспоминания, как острые осколки, продолжали рвать мою душу на части, напоминая о том, каким ужасным может быть это светлое, но опасное чувство. Я боялся. Боялся любить. Боялся открываться кому-то, ведь в глубине души знал, что любовь в большинстве случаев не бывает безболезненной. Страх причинить другому человеку боль заставлял меня замыкаться в коконе одиночества, выстраивая вокруг себя стену, которую никто не мог разрушить. Я наблюдал за окружающими, как они смеялись, чувствовали себя счастливыми и мне становилось невыносимо больно. Мне хотелось быть среди них, но каждое движение вперед вызывало жгучую ностальгию о том, чего я никогда не имел. Когда кто-то пытался приблизиться,сердце замирало от паники. Мне было страшно, что, открывшись, я причиню этому человеку страдание, такое же, какое сам перенес. Я не хотел разрушать жизни, даже не думая об этом. Безысходность и отчаяние окутали меня, как густой туман, где не видно ни конца, ни начала. Я знал, что нравлюсь девушкам. И чем старше я становился, тем больше воздыхательниц у меня было. Но за все мои семнадцать лет я так ни разу и не испытывал всю прелесть романтических отношений.