Книга Ненависть со вкусом омелы, страница 35 – Полин Мур

В детстве мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, как ко мне относятся окружающие. Страх, настороженность – все эти эмоции прокрадывались в их глаза, как будто я был разносчиком болезни. Я не мог говорить об этом, не мог разрывать тишину, которую сам же создал. Я чувствовал себя как проклятый, искалеченный судьбой, без возможности испытать истинную радость. Горечь от сознания того, что другие уносят мое счастье с собой, как часть своей жизни, разъедала меня изнутри.

С каждым днем, чем я становился старше, тем все труднее мне было вздыхать, все сложнее просыпаться и смотреть на мир, полный надежд и мечтаний. У меня не было сил противостоять этой предопределенности, не было желания бороться.

— Все идет из семьи, — как-то раз произнесла подруга нашей семьи, разговаривая по телефону, когда она в очередной раз вместо родителей забирала меня после занятий в младшей школе. Ариэль работала психологом, поэтому она часто отвечала а звонки людей даже вне рабочее время. — Если ребенок чувствует, что он не нужен, он замыкается, а если он становится свидетелем насилия, то его сознание и вовсе может измениться, он сам может стать таким, как насильник.

Все идет из семьи. Эту фразу я запомнил на всюжизнь. Я вырос в достаточно обеспеченной семье, но совершенно несчастной. Мой отец был весьма успешным бизнесменом, достигшим многого в жизни, но его главным недостатком была любовь к алкоголю, который делал его совсем другим человеком. Я нередко видел слезы мамы, которые она тщательно пыталась вытереть после очередных побоев. Эти сцены запечатлелись в моей памяти, как черные полосы на белом холсте – они искажали общую картину, делая мое детство похожим на гнетущий сон.

Каждую ночь, когда отец приходил домой, он приносил с собой не только бутылки, но и порцию страха. Я прятался под одеялом, зная, что эти звуки с кухни не предвещают ничего хорошего. В такие моменты мне казалось, что даже стены нашего дома пропитываются болью. Я мечтал о том, чтобы в нашем доме снова воцарилось спокойствие, о том, чтобы мама улыбалась без следов боли на лице. Но каждый раз, когда я пытался заговорить с ней об этом, то видел, как ее глаза наполняются страхом и печалью. Все слова, которые я хотел произнести, разбивались о ее рану, потому что она знала, как трудно менять людей, как сложно бороться с темным началом, которое съедало нашего отца. Я умолял ее уйти. Падал на колени, дергал за руки, кричал, что так жить нельзя, но в ответ мама лишь грустно улыбалась, качала головой, а затем уходила в спальню, где запиралась на замок. А я сидел на холодном полу посреди гостиной, не понимая, почему она не может просто собрать вещи и уйти. Почему она должна и дальше продолжать терпеть его дурные привычки, измены и его самого.

Мои детские мечты о счастливой семье постепенно растворялись, как утренний туман. Я рос с осознанием, что деньги не могут купить семью и что успех – это лишь обертка. С каждым днем я наблюдал, как мать унижалась, как она искала утешение в своей хрупкости. Я чувствовал себя беспомощным, как будто стал зрителем в собственном доме, лишенным права голоса. Отец всегда издевался только над мамой. Не только физически, но и эмоционально. Он, казалось, находил удовольствие в ее слезах, в том, как она ломалась под тяжестью его слов и ударов. Я часто думал об этом, наблюдая из укрытия, где прятался от его ярости, зная, что на мне нет ответственности за то, что происходит. Меня он считал чем-то святым, чем-то, к чему прикасаться нельзя. Оправдывал это тем, что я его единственныйнаследник, а мама всего лишь женщина. В его глазах я был не просто сыном; я был символом его власти, его возможности контролировать. Он говорил мне, что я должен следовать его стопам, что у меня есть судьба, о которой другие могут только мечтать. Но что же за судьба, если внутри меня растет только ненависть к этому миру, такому несправедливому и жестокому? Я понимал, что эта «слава» и «успех» основываются на боли той, кто любит его безусловно.