Книга Прошлое (не) исправить, страница 42 – Виктория Цой

— Все, пока. Буду поздно, — бросает он и, хлопнув дверью, уходит.

Мне ничего не остается, как сесть за конспекты и готовиться к сессии. Открываю тетрадь по дискретной математике и вспоминаю Кирилла. На лице появляется улыбка, а в душе разливаются теплые лучи радости. Жаль, он больше не ведет у нас. Федор Степанович побыл на больничном всего неделю и снова вышел.

Глухой шум, сопровождающийся грохотом, заставляет меня подскочить в панике. Звук такой словно со всех сторон по стенам бьют огромным молотом. Первые несколько секунд я не осознаю, где нахожусь.

— Открывай! Я сейчас выломаю эту чертову дверь! — ревет Богдан за дверью.

Видимо, я уснула в гостиной под включенный телевизор. Заправив раскрывшийся халат, быстрым шагом спешу открывать. Увидев парня, не могу сдержать разочарования. Он еле стоит на ногах, весь помятый и грязный.

— Что случилось? — Отошла! — грубо отталкивает и буквально заваливается в квартиру. — С кем ты была?! Почему долго не открывала?!

Он ведет себя неадекватно. Начинает чуть ли не бегать по квартире в поисках надуманного… любовника? Сдерживаюсь, чтобы не впасть в истерику. До этого у него уже бывали загоны, но чтобы вот так… впервые!

Быстро закрываю за нимдверь. — Богдан, здесь, кроме нас с тобой, никого нет. Долго не открывала, потому что уснула. Я не слышала, когда ты первый раз постучал. — Сука! — внезапная боль обжигает щеку. — Я пятнадцать минут стоял за дверью!

Шок и ужас парализуют тело, только сердце колотится, словно сумасшедшее. Это первый раз, когда он поднял на меня руку. В месте удара не больно. Больно в сердце.

Богдан хватает меня за руку, притягивает к себе. В нос тут же ударяет запах алкоголя и женских духов. Даже не успеваю подумать дальше, как ахаю от боли. Соколов грубо запускает руку мне в трусики. Мне больно и мерзко. Меня мутит от отвращения.

— Богдан, пожалуйста. Что ты делаешь… — вырываюсь. — Сухая, — ржет, констатируя факт. — Ладно, иди сюда, — пытается меня поцеловать. Я уворачиваюсь. — Я сказал, иди сюда!

Он срывает с меня халат, впивается в губы, сжимает в тиски, не давая шелохнуться. А дальше… происходит по старой схеме. Он хочет — и берет. А я ничего не чувствую, кроме… будто из сердца вырывают очередной кусок.

Утром он встанет и скажет: «Ты сама виновата». Затем все же раскается, купит букет красных роз, будет говорить о любви. И я снова его прощу.

Подруги в универе интересуются моей жизнью с ним. Каждый раз я натягиваю счастливую улыбку и вру: «У меня все отлично. Мой парень с меня пылинки сдувает».

— Ревнует? — Очень, — тут я отвечаю чистую правду, но никогда не добавляю: у него паранойя.

Окса спрашивает про нашу интимную жизнь: — Лучше стало? — Да. Лучше стало, — а в это время в кармане я скрещиваю два пальца.

Нет. Лучше не стало. Я по-прежнему ничего не чувствую. Однажды, придя домой пьяным, Соколов обозвал меня фригидной. Я не знала что ответить. А может он прав, и я фригидная...

Изо дня в день я продолжала обманывать подруг, изображая счастливую себя. Даже в редких телефонных разговорах с отцом я делаю вид, что счастлива. Разговоры с папой по душам — не про него. В них всегда не хватало лишних эмоций. Я не говорю ему о переезде к парню и уж тем более — о том, как мне в этих отношениях.

— Солнышко, у тебя все хорошо? — звучит один из первых дежурных вопросов. — Все отлично, пап. А у тебя? Много работы? — Как всегда, — вздыхает он. — Я тебе денюжку прислал. Скажи, если надо еще. — Спасибо. Больше не надо.