Книга Лекарь для проклятого дракона, страница 15 – Кристина Юраш

Я вернулся в гостиную, чувствуя, как внутри надежда борется с недоверием. Я готовил себя к мысли, что она не переживет эту ночь. Я ждал. Просто ждал, когда войдет слуга и тихо скажет: «Она скончалась…».

Чёрные вены под кожей пульсировали, как живые корни, впиваясь глубже с каждым ударом сердца. Это было не просто жжение — это был голод. Тьма внутрименя требовала плоти, тепла, жизни. Моей жизни. А я годами кормил её лишь собственной ненавистью.

Осторожно ослабив жесткий ворот, я коснулся пальцами вздувшихся черных вен. Они, словно ветки деревьев, тянулись к моему горлу. Словно боль решила однажды задушить меня.

Дверь тихонько открылась…

Я резко повернулся, видя в дверях Шарлин.

— Почему ты не спишь? - прошептала она, двигаясь плавно и медленно.

В пастельном домашнем платье, с платком на плечах, будто только что вышла из постели. Волосы распущены, лицо — бледнее обычного. Глаза — голубые, как утренний иней. В таком виде она не должна была появляться передо мной. Этикет это запрещал.

Я отвернулся. Мне сейчас не хотелось ни с кем разговаривать. Я хотел побыть один. Это — моя тишина.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь подавить нарастающее внутри раздражение. И не выдать его ни голосом. Ни взглядом.

— Асманд… — начала она, и голос её дрожал не от страха, а от чего-то другого. От того, что она была взволнована. — Ты… спас её?

Я повернулся. Не сразу. Словно каждое движение стоило мне усилия.

— Ты просила помягче, — ответил я, глядя ей в глаза. — Я подумал… пусть умрёт не в подвале. А здесь. Где можно хотя бы закрыть ей глаза.

Но в голове звучало другое: «Я не знаю, как быть мягким. Я уже пять лет не чувствую ничего, кроме холода и раздирающей боли. Любое, даже малейшее прикосновение к пораженной коже — боль. Взрыв боли. Даже мягкая рубашка, которая касается ее, причиняет ежесекундную боль. Но я к ней привык.

«Мама, мне больно…» — шептал я, видя, как плачет мама, стараясь бережно надеть на меня шелковую рубашечку.

«Я осторожно… Очень осторожно…» — шептала она, а в ее глазах стояли слезы.

А сегодня… сегодня я почувствовал тепло. И оно страшнее боли».

Шарлин кивнула. Медленно. Почти благодарно. Она осторожно присела в кресло, словно боясь нарушить мою тишину. Тихо, почти незаметно, словно пытаясь слиться со стенами гостиной.

Я посмотрел в ее глаза. Но в них не было радости.

Было что-то другое. Она словно задумалась. И ее мысли ей не нравились.

Её присутствие было как шёлковая петля на шее — мягко, изящно, но неотвратимо. Она не нарушала тишину. Она заменяла её. А я не знал, чего хочу больше: чтобы Шарлин ушла… или чтобы та, в комнате, открыла глаза.

Шарлин была прекрасна, как статуя — холодная, неподвижная, созданная для восхищения. А та… та была живой раной. Грязной, кровавой, но пульсирующей. И именно это пугало меня больше всего: я хотел не прикоснуться к статуе. Я хотел залечить рану.

— А ты почему не спишь? — спросил я,глядя на стройную талию своей невесты, стянутую корсетом.

— Голова болит, — прошептала Шарлин.

Я смотрел на нее и представлял ее беременной. Моим ребенком. Она — всего лишь сосуд, который, быть может, однажды я смогу полюбить.

— Может, позвать доктора? — спросил я. Я не вкладывал в эти слова ни тревогу, ни учтивость. Да, меня тревожили ее головные боли и болезненный вид. Как бы это не сказалось на наследнике.