Книга Лекарь для проклятого дракона, страница 12 – Кристина Юраш

Крысы разбежались от моего выдоха — шипя, вспыхивая, как сухие листья в костре.

Но уже через миг их тела снова сжимались в плотные пушистые комки. Шрамы на шкурах затягивались, будто время здесь текло задом наперёд. Бессмертные твари деда. Его «пушистые стражи». Его извращённое магическое наследство.

Я смотрел на пол. На пятна крови — не свежей, а старой, почти чёрной, въевшейся в камень, как память о других, кто тоже кричал здесь, пока не стал тишиной.

И тогда я вспомнил её руку.

Тонкую. Дрожащую. Прижатую к моей перчатке.

И тот миг — короткий, как вздох, — когда боль внутри меня отступила. Не исчезла. Не рассеялась. Просто… отпрянула, будто испугавшись чего-то в ней. В её прикосновении. В её дыхании. В её слезах, которые замерзали на щеках, но всё ещё были тёплыми внутри.

Никто не мог этого. Ни маги с их заклинаниями, ни целители с травами, ни даже древние артефакты, запертые в сундуках под тройными печатями. А она — просто поцеловала ткань. И проклятье отступило.

Судьба словно посмеялась надо мной, сделав так, что я заметил это уже после того, как отдал приказ.

Если бы я просто приказал запереть её в чулане. В гостевой комнате. Даже в конюшне. Где угодно, только не здесь.

Но нет. Я выбрал подвал. Потому что подвал — это не тюрьма. Это последнее слово. Это когда правда уже не важна, потому что ты решил: всё, что вышло из-под контроля, должно исчезнуть.

Я опустил голову. Воздух пах плесенью, медью и чем-то сладковатым — запахом разложения, приторным, как дешёвые духи на старушке-покойнице. Мои пальцы сжались в кулаки. Под кожей проступили вены — чёрные, как корни мёртвого дерева.

И тогда — движение.

Едва уловимое. В углу. У стены, где лежал старый мешок из грубой мешковины. Тот самый, что хранил алхимические колбы. Я подумал — крысы. Наверное, прячутся. Может, нашли кусок мяса.

Я уже собрался выдохнуть пламя — не из ярости, а из усталости. Чтобы покончитьс этим. Хотя знал, что этих крыс ничто не убьет.

Но в этот момент — стон.

Тихий. Хриплый. Человеческий.

Не писк. Не вой. Не мольба. Просто звук — как последний вздох умирающего костра.

Я бросился туда, не думая. Не чувствуя. Просто двигаясь, как тень, которой некуда больше бежать.

Рванул мешок за край — и из тьмы вывалилась рука. Один ноготь был сломан. Кровь под ним — свежая. Значит, она боролась. До конца.

Бледная. В ссадинах. С кровью под ногтями. Пальцы были сведены судорогой, будто до последнего цеплялись за жизнь. На запястье — следы укусов. Глубокие. Сырые.

Я схватил мешок и бросился по ступеням вверх. Запах был тот же, что и в колыбели сына. Сладковатый, липкий, как мед на гниющей ране. Я тогда думал — это магия. Оказалось, так пахнет смерть.

Там уже столпились слуги. Они ждали. Переживали, взволнованно перешептывались. Одна горничная взмахнула рукой, прижимая ее к губам, а потом к сердцу. Древний крестьянский знак служения каким-то там добрым богам, которых они придумали себе для того, чтобы сносить тяготы жизни. Другая — сжала кулак. Третья — отвернулась. Все знали: герцог никогда не носил никого на руках.

Я вынес её из подвала, как выносят мёртвых — не держа за руку, а прижав к груди, будто боясь, что ветер унесёт то, что осталось. Её голова безвольно запрокинулась, щека коснулась моей груди, и я почувствовал — не тепло, нет. Холод. Но не тот, что приходит после смерти. Этот был живым. Дрожащим. Упрямым.