Книга Китаянка на картине, страница 8 – Флоренс Толозан

— Но вы… вы пьете совсем без сахара?

— Да. Совсем.

Париж

4 декабря 2001 года

Мелисанда

Потом — вверх по ковровой лестнице маленького отеля. Идем под руки.

Комната под номером 24. Запах его шеи.

Его запах.

Наши сердца бьются в унисон, ритм дыхания одинаков. Бархатистость его кожи. Находят друг друга наши губы. Руки пробегают по телам, они тянутся друг к другу, сжимают одна другую, робко привыкают, узнают друг друга. Все так просто. Так очевидно.

Он нежно шепчет мне:

— Я мог бы остаться здесь навсегда.

— Я тоже. Я тоже.

Эти слова, наши первые любовные признания, возносят нас выше звезд. Я твоя, ты — мой, и теперь мы единая плоть. Вкусить это мгновенье. Отдаться взаимному опьянению.

Часть меня знает, кто он.

* * *

И вновь я вспоминаю наши первые часы вчера.

Я задала Гийому, наверное, не меньше тысячи вопросов. Мы пытались объяснить очевидное — удивительное и обоюдное: мы уверены, что знаем друг друга. Ничего не вышло. Память нашу не освежили ни чай, ни вкусные восточные лакомства. Пришлось с сожалением оставить эту тему, пообещав снова увидеться. Поскорее. Очень-очень скоро.

И он исчез. Навязчивый привкус меда и жар, исходивший от моего лица, свидетельствовали, что пережитое мною только что совершенно реально и никакой не мираж. Нет-нет. Только что город с его хлопковым небом, почти касавшимся земли, поглотил Гийома. И этот момент совершенства мгновенно заняла пустота. Невыносимая пустота. Недоступная разуму.

Пришлось спускаться на землю. С тем, что теперь этого нет. Надолго ли?

Я с удивлением оценила, какое волнение пробудила во мне эта встреча. Мне не хотелось больше ничего другого — только быть рядом с ним.

Я бродила по городу с улыбкой на губах. И одна из таких улыбок была обращена к той сокровенной части меня самой, какая не открывается другим. Весь остаток дня я была словно не в себе, все делая механически и пытаясь не думать о моем сумрачном красавце. Что, ясное дело, оказалось невозможно.

Он внезапно занял первейшее место; меня поглощала только эта тема. Целостность моего существа работала теперь только на это: думать о нем. Странное чувство — играть роль в собственной жизни, опираясь лишь на часть разума, когда остальная — и большая — его часть остается вовне. Далеко.

Ночь я провела практически без сна.

Одно воспоминание цеплялось за другое. Они смешивались, порождая ряд назойливых вопросов. Память о крепком и пылком объятии и нашем первом поцелуе под козырьком, в двух шагах от чайного салона, прямо перед тем как расстаться, вспыхивала передо мною как молния, вызывая сладкие спазмы внизу живота. Его пленительный взгляд преследовал меня, не давая передохнуть. В голове беспрестанно кружился бесконечный и неутомимый хоровод сказанных им слов. Лицо мое словно пропиталось блаженством во мраке моей спальни. К счастью, никто меня не видел. Иначе впору было бы принять меня за сумасшедшую, одержимую какой-то потусторонней связью, ту, что улыбается ангелам, счастливая, лежа в постели. Обезумела от любви — только это я и смогла придумать в свое оправдание.

Я вдруг почувствовала себя до того полной счастьем, что словно вознеслась волей какого-то неведомого волшебства.

Я была Арианой. Арианой, которая любила Солаля [3]и ждала его.

Как я могла до сих пор жить без Гийома?

Незнакомые доселе чувства захлестывали меня: животный страх потерять все то, что неумолимо влекло меня сейчас, и почти неистовая жажда любви. Я предчувствовала, что не смогу лишиться Гийома, — а ведь додумалась до такого всего лишь накануне… Я с ошеломлением понимала, что становлюсь похожей на наркоманку, что сладкий яд течет в моих жилах. Сердце расходилось так, будто вот-вот выскочит из груди. Все мое существо заполнила сладкая эйфория, восприятие ужасно обострилось. И все смешалось во взорвавшемся внутри фейерверке. Вопреки моей воле.