Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 41 – Евгения Серпента

Лика

— Понимаешь, Лика, Питер живет своей собственной жизнью. Особой. Невидимой. Люди даже не задумываются, что происходит рядом с ними. Пока не столкнутся с этим вплотную. С тем, чего не могут объяснить.

— А ты, стало быть, можешь? Ты… это… просветленный? Или посвященный? Нет, просвещенный?

— Можешь не верить, можешь стебаться, но это ничего не изменит. Ты уже в воронке.

— В воронке? — От его убежденного тона мне становится не по себе. — В каком смысле? Как в «Ночном дозоре»?

— Да ну, это точно хрень, — морщится Данила. — Ведьмы, вампиры. На самом деле все проще. Есть реальный мир и есть мир… — Он щелкает пальцами, подбирая нужное слово. — Мир сущностей. Скажем так. А Питер стоит на границе. Сейчас то время, когда эта грань становится совсем тонкой. Почему ты в воронке? В том смысле, что не в стороне, а в парадигме. Потому что родилась здесь, в самый длинный день. Потому что твои предки жили в Питере три сотни лет. Потому что хранитель взял тебя под свое покровительство.

Боже, что он несет?! Кот — хранитель — покровитель! Сущности, воронка, парадигма! Испанская стыдобища, двадцать два раза рукалицо! Он ведь не всерьез все это, правда? Просто троллит меня, да? А если всерьез, то точно псих!

— Я знаю, о чем ты думаешь. — Данила крепче сжимает мою руку. — Что если я говорю это всерьез, то точно псих, да?

— Да, именно так, — вздрогнув от неожиданности, киваю я. — Что ты вообще о себе воображаешь, Даня? Думаешь, это что-то такое загадочное-таинственное, производящее впечатление? Извини, но это реально кринж.

— Окей, давай провожу тебя до гостиницы. У тебя был шанс узнать его, но ты отказалась.

— Его? — Меня начинает мелко потряхивать.

— Да. Не тот город, который показывают туристам. Совсем другой.

Надо бы послать его подальше и уйти, но… не могу? Это как в детстве, когда читают страшную сказку. И жутко, и неудержимо хочется узнать, что там дальше. Потому что все это херота, конечно, но… мало ли?

— Ты всем девушкам… так? — Голос тоже позорно дрожит. — Показываешь?

— Нет. Ты первая.

— Но почему? Ты же меня не знаешь совсем.

— Не знаю, — соглашается Данила. — Тебя не знаю. Почему — тоже не знаю. Ладно, Лика, проехали. Забудь.

Идем молча, я кусаю губы. Да, я его тоже не знаю. Он стремный, как…да ну, просто стремный. Но твою же мать, понимаю с ужасом, что меня к нему тянет. И это не просто какое-то физическое желание, это что-то совсем другое. Незнакомое.

Мистика…

Невольно смотрю по сторонам, на строгие дома в опаловой дымке — их окна как глазницы. Словно они наблюдают за нами. Крепче цепляюсь за руку Данилы, как будто он мой Вергилий в этом аду*. Все так же молча переходим Невский, идем к гостинице, останавливаемся у арки.

— Ну… — В этом призрачном свете глаза у него совершенно инфернальные: радужки словно нет, только зрачки, затягивающие, как две черные дыры. — Счастливо, Лика. Приятно было познакомиться.

Безупречно вежливо, вполне равнодушно.

Ой ли? Равнодушно?

Я чувствую его сожаление, и оно не в том, что не удалось затащить меня в постель, хотя, может, и думал об этом. Откуда я это знаю? Да кто бы сказал!

И мне тоже жаль. Ведь могло все быть совсем иначе. Мы могли бы гулять до утра, болтать о всякой ерунде, целоваться на мостах, потом поехали бы к нему, занялись сексом. Попрощались и забыли друг о друге. Ну или вспоминали бы изредка как о мимолетном приятном эпизоде.