Книга Судьба в сугробе, страница 15 – Агата Вебер

В комнате вдруг стало тихо. Даже слишком.

— Значит, завтра? — переспросила я, глядя на пар, поднимающийся из чашки.

— Да. Утром. Если, конечно, не найдется причина задержаться, — он произнес это быстро, не глядя на меня, и тут же покраснел, поняв двусмысленность. — То есть... я хотел сказать... реабилитация, в общем-то, еще не завершена... теоретически...

Я смотрела на него — этого нелепого, умного, бесконечно трогательного человека, который сидел на краешке стула и боялся пролить на себя чай. И поняла, что не хочу, чтобы он уезжал завтра.

— Тебе знакома концепция «горячего фикса»? — спросила я вдруг.

— Ну... да. Это срочное исправление критической ошибки прямо на работающей системе, — ответил он, удивленно подняв бровь.

— Вот именно. А теперь представь, что твой отъезд завтра утром — это такая критическая ошибка в нашей... текущей конфигурации. Поэтому я вношу срочный патч.

— Какой? — в его голосе прозвучала надежда.

— Пункт шестой. Отмена преждевременного отъезда по причине... необходимостизавершить реабилитацию. Основание: пациент до сих пор не научился правильно падать в сугробах. Это требует дополнительных практических занятий. Завтра. Как минимум.

Он уставился на меня, а потом медленно, по-настоящему, улыбнулся. Такой улыбки я у него еще не видела — широкой, без тени смущения.

— Резервную копию билетов, кажется, можно откатить, — сказал он. — Я... поддержу твой патч.

— Отлично, — кивнула я, чувствуя, как на душе стало тепло и очень-очень спокойно. — Тогда завтра планируем продвинутый курс. А сейчас — давай просто допьем чай. Без происшествий.

— Обещать не могу, — честно произнес он, и в его глазах снова запрыгал тот самый озорной огонек.

И я поняла, что спонтанность — это, пожалуй, самый лучший алгоритм из всех возможных. Особенно когда в нем появляется системная ошибка под названием «влюбленность». И исправлять ее совсем не хочется.

Тишина после его слов повисла в воздухе, густая и сладкая, как недоваренное варенье. Мы допивали чай, и это занятие внезапно стало самым сложным делом на свете. Нужно было подносить чашку ко рту, не проливая, жевать печенье, не кроша его на пол, и при этом не смотреть друг на друга слишком пристально. Или, наоборот, не смотреть совсем. И у нас у обоих это получалось очень плохо.

— Так… — начал Алексей, отставляя пустую чашку с таким звонким стуком, что мы оба вздрогнули. — Завтрашний продвинутый курс. Он предполагает теоретическую подготовку? Мне, например, совершенно неясна разница между «правильным» и «неправильным» падением в сугроб. Есть методичка?

— Методичка — это я, — заявила я, подбирая крошки пальцем. — А теория проста: правильное падение — это то, после которого ты смеёшься. Неправильное — после которого плачешь. Или ломаешь что-нибудь. Желательно не себе.

— Ага, — кивнул он с видом ученика, записывающего мудрость. — То есть ключевой метрикой является эмоциональный отклик, а не биомеханическая корректность. Запомню. — Он замолчал, и его взгляд упал на оставшееся на блюде печенье. Одно было идеально круглым, другое — чуть кривым. — Вот, кстати, наглядный пример, — произнес он, указывая на кривое печенье. — Это я. Вчера. В сугробе. Недоработанная версия с невыявленным багом в системе координации.

— А это что? — я ткнула в идеально круглое.