Книга Не своя кровь, страница 28 – Лионель

Однажды вечером, когда Алиска уже спала, а мы с Матвеем пили чай на балконе (он теперь предпочитал наш балкон с видом на детскую площадку своему панорамному окну с видом на город), он сказал:

— Документы на развод готовы. Она их получила сегодня.

Голос его был спокойным, но я увидела, как напряглись его пальцы, сжимающие кружку.

— Как она?..

— Предсказуемо. Говорила о предательстве, о потере лица, о том, что я разрушаю всё, что мы построили. Предлагала альтернативы: «внебрачный ребёнок может оставаться на периферии, мы сохраняем видимость семьи». — Он сделал глоток чая. — Я отказал.

— Ты уверен? Это же… огромный шаг.

Он посмотрел на меня. В свете уличного фонаря его глаза казались тёмными, но в них не было привычной пустоты.

— Я строил свою жизнь на фундаменте контроля. Каждый камень был на своём месте. Но фундамент оказался… холодным. Под ним не было земли. Только лёд. — Он помолчал. — Вы с Алисой… вы как земля. Неровная, иногда грязная, непредсказуемая. Но живая. И на ней можно что-то вырастить. Что-то настоящее.

Он говорил не как бизнесмен, не как стратег. Просто как человек, который устал от своей же совершенной тюрьмы.

— А что будет с Ириной?

— Онаполучит то, что ей нужно: львиную долю активов от наших совместных проектов, нефтегазовый холдинг, недвижимость в Европе. Она останется одной из самых богатых и влиятельных женщин в стране. Просто… без меня. Её это, в конечном счёте, устроит. Ей нужна была моя мощь, а не я сам.

Он продавал особняк. Место, где всё началось и где всё чуть не закончилось. Говорил, что вырученные средства пойдут на создание фонда для помощи детям с редкими заболеваниями и на строительство сети реабилитационных центров, подобных тому, где сейчас находился Арсений.

Это была не просто благотворительность. Это было искупление. Медленное, тихое, без громких слов.

Когда мы в очередной раз поехали к Арсению, Матвей за рулём своей неброской теперь машины, а Алиска на заднем сиденье договаривала новую мелодию, я подумала, как странно устроена жизнь. Мы ехали по той же дороге, что и пять лет назад, когда я бежала от него в ужасе. Теперь я ехала рядом, и наша дочь на заднем сиденье напевала песню, которую сочинил его брат. Брат, которого он когда-то сломал, а теперь помогал собрать воедино.

Мы не были семьёй в классическом понимании. Слишком много ран, слишком много призраков между нами. Но мы были чем-то другим. Сообществом выживших. Людей, которые нашли друг друга среди обломков прошлого и медленно, осторожно, строили из них что-то новое. Не идеальное. Но своё.

А особняк на холме, тот самый, что когда-то отбрасывал на нас свою чёрную тень, вскоре должен был перейти в руки новых владельцев. И, возможно, в его стенах наконец-то поселятся не призраки, а просто люди. А мы будем жить здесь, в нашей шумной, неуютной, живой квартире, слушая, как Алиска учится играть на пианино, и зная, что самое страшное уже позади. Впереди была только жизнь. Со всеми её несовершенствами, шумом и невероятной, хрупкой красотой.

Уик-энд, о котором Матвей сообщил с редкой для него ноткой смущения, звучал как деловая поездка: «У меня есть объект за городом. Лес, озеро. Условия приемлемые. Если хотите… сменить обстановку». Но в глазах у него читалось что-то большее — не предложение, а просьба.