Книга Он мой Июль, страница 17 – Евгения Ник

— Лесь… — протягиваю я, закатив глаза. — Опять начинаешь. Поссоримся, и я снова на несколько месяцев пропаду.

— А кто начнёт, если не я⁈ Мне, что, радоваться, что ты как кошка мартовская, задом вертишь, в поисках где потеплее⁈ Танька, ты красивая девка, на мужиков вон как влияешь, что они хвостом перед тобой виляют. Найди себе одного и успокойся. Ну сколько ты ещё так будешь, а? Попрыгунья стрекоза, останешься потом без крыльев и никомуне нужна будешь.

Молчу. Ну а что ей скажешь, если каждая строчка как пощёчина.

— Вот и молчи, — подводит итог она. — Шла бы ты учиться. Может, что ещё путного из тебя выйдет. Не хочешь институт, вон, курсов хоть жопой ешь сейчас. Ты рукастая, макияжи такие делаешь. Учись дальше, потом глядишь, свою студию откроешь. Представляешь, в центре города, большая студия красоты с твоим именем. Ну? Мечта же⁈ Так и вижу, — тётя ведёт рукой в воздухе перед собой. — Студия Татьяны Ильиной.

Слушаю, слежу за её движениями, пальцами, которые, будто танцуют в воздухе, и начинаю улыбаться.

— Тогда по-другому.

— И как?

— Сейчас, — бросаю на ходу и убегаю в комнату, ищу ручку и лист бумаги, возвращаюсь с ним. — То, как ты назвала студию, устарело звучит, типа как: «Парикмахерская у Татьяны» на выгоревшем дешёвом баннере.

Начинаю водить ручкой по бумаге, размашисто, крупными буквами.

— Вот так, — двигаю лист, на котором красуется несколько вариантов: «Taya Studio»; «Тая Ильина — Мастерская красоты» или «Taya Effect».

— Мне нравится, — кивает она. — Танька, правда, берись за голову, пока не поздно. Может, и тот, кто сбежал от тебя сегодня, вернётся, да ещё в твоих ногах ползать будет.

Поджимаю губы. Только начала забывать Заиграева и добрый день, тётя напомнила.

— Может, и так, — пожимаю плечами, беру бутылку и разливаю по бокалам грушевый сидр.

За то время, что я продаю… свое время, думал, уже окончательно потерял чувства. Особенно такие как: брезгливость, отрицание, моральные принципы.

Я их выкорчевал. Спокойно смотрел на любую женщину как на задачу. Приятную — хорошо, нет — тоже ничего. Задача все равно решается. Час, два, ночь — не так уж и важно. Научился отключать себя. Все стало техническим. Губы, руки, тело… Все это просто инструменты.

Но последний месяц…

Что-то сломалось или, наоборот, что-то включилось и медленно набирает обороты.

После Ильиной, я будто проснулся. И не в хорошем смысле. В херовом. Потому что раньше мог забыть имя клиента через десять минут. Настолько мне было плевать на все. А теперь…

Проблема в том, что после Тани стало тяжело работать. Невыносимо.

Сначала просто раздражали чужие руки, запахи, просьбы. Потом начало подташнивать. В прямом смысле. Меня вырубало от прикосновений, от фальшивого стона в ухо, от этих слюнявых «мне с тобой так хорошо». И каждый раз, я еле сдерживался, чтобы не сказать: «Да заткнись ты, мне херово.»

Потом стало хуже. Я начал чувствовать, будто предаю самого себя.

И тут еще Мари подключилась. Капала на мозги без остановки, пихала своих деловых «знакомых», которым вдруг понадобился я. Точнее, мое лицо. После той фотосессии для ее бутика всем резко захотелось, чтобы я светился в их рекламе, в шоурумах или салонах красоты, на гребаных баннерах. А у меня внутри все уже трещало. Я вообще перестал понимать, чего хочу.