Книга Он мой Май, страница 11 – Евгения Ник

Я целый день настраивался, готовился к предстоящей дискотеке.

Сначала “поздороваться”, потом “просто поболтать”, потом, может быть, “пригласить на медляк”. Да, как-то так, на дискотеке-то не так стремно. Да и свет приглушен, может, не будет пялиться на мои усишки и детскую морду.

Вспомнил о них, побежал в ванную, схватил станок отца, намазал на лицо пену для бритья и начал им шуровать. В целом получилось неплохо. Так, парочка царапин небольших. Но все лучше, чем было.

Надел рубашку, джинсы, одеколон отца стащил, чтобы облиться им с ног до головы. И впервые ощутив себя настоящим альфачом, выдвинулся в школу.

Вошел в актовый зал. Сразу просканировал пространство. Нашел. Она стояла с подругой, смеялась, крутила прядь волос на пальце. Прекрасная, что у меня от всплеска гормонов желудок скрутило. Отвернулся и к одноклассникам двинул. Нарочито ржал громче, чем обычно. Понтовался, проще говоря. Хотелось, чтобы она заметила меня, крутым считала.

А потом медляк.

Конечно же. Ну классика просто. Вот он момент! Обернулся в сторону Ани, увидел, что одна стоит. В груди вскипело мгновенно. По пальцам иголочки забегали, и ноги сами собой двинулись в ее сторону. Знал бы кто, как в тот момент звенели мои колокола и как в башке орган играл. Сердце так и вовсе, сошло с дистанции и уже неслось, потеряв управление.

И она посмотрела на меня. Вашу ж налево! Прямой контакт! Осталось просто не обосраться и пригласить ее на танец.

Последняя секунда до максимального приближения. Сердце в горле, ладони в треморе и вместо того, чтобы сказать: “Аня, потанцуешь со мной?” — я подошел к девчонке рядом. Оля, кажется, или Юля. Какая, к черту, разница? И все. Пошел с ней танцевать. А потом полвечера я стоял в компании друзей и мечтал провалиться сквозь землю. Ани не было. Она просто испарилась. Танцевать больше не шел. Ну их эти танцы. Мне хватило сполна.

А на следующий день что-то изменилось. Больше не чувствовал, что моя спина горит, что кто-то плавит ее взглядом. Вообще ничего. Да и Аня, будто всегда ускользала от моего взгляда, а если не удавалось, то летели какие-нибудь колкости. Бесило до жути. Я в итоге и сам начал срываться. Так, между нами некое подобие войны началось и продолжалось до самого выпуска.

— Максим, что у тебя с рубашкой?

Поднимаю глаза и вижу перед собой дядю…

Аня

Двери лифта начинают закрываться, я тут же оживаю, нажимаю кнопку, чтобы они вновь открылись, поднимаю с пола стаканчик и вылетаю в просторный холл. Специально иду медленно, растягивая время для того, чтобы успокоиться после того, что Хамиченок сделал. Я ожидала всего, даже того, что он ударит меня или выхватит кофе и выльет остатки на меня в ответ, а он поцеловал… И с такой дикостью, будто ему давно этого хотелось. Да и я хороша, в рубашку его вцепилась, на себя тянула.

Аня, что ж ты такая ненормальная…

Перед дверью в наш отдел останавливаюсь, делаю глубокий вдох и выдох. Толкаю ее. Сердце вновь набирает обороты, неосознанно касаюсь губ, на которых до сих пор будто остался след чужого… нет, его поцелуя.

Черт.

Собираю остатки достоинства, делаю лицо “я вообще не при делах” и иду к своему столу, выворачиваю из-за перегородки, вижу, как Макс стоит спиной и разговаривает с… директором. То есть с его дядей. То есть с Александром Ивановичем. И у того лицо такое, будто на нем написано: “я все вижу, дети”.