Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 46 – Анна Смерчек

– Я полагаю, что истинная душа этих мест раскрывается в непогоду, – поделился Виртанен. – Что здесь лето? Короткая, суетливая пора. А вот долгая мрачная осень или сырая затяжная весна, когда ветки оголены и листва не заслоняет перспективы, – это то время, когда неприукрашенная правда становится видна. Ее-то я и тщусь передать на холсте.

– Неприукрашенная правда – это да, это сильная тема… – кивал Иван Никитич, прикидывая, что покупателей у Виртанена, скорее всего, немного. Неприукрашенная правда, надо полагать, хорошим спросом не пользуется. –А что же портреты? Вы, вероятно, берете заказы?

– Этого я не люблю, – покачал головой художник.

– Но как же? – удивился Иван Никитич. – А вон у вас на стенке висит.

– Ах, это же все только я! – воскликнула Зинаида. – Тойво всегда говорит, что писать портрет можно только с того человека, кого хорошо знаешь. Иначе на картине будет одна пустая оболочка.

– Вот как? – не поверил Иван Никитич. – А мне давеча доктор Самойлов хвалил портрет, который вы написали с Татьяны Добытковой.

– Верно, написал, – не стал отрицать художник. – Хотя и не хотел браться за тот заказ. Честно говоря, я тогда сидел совсем без денег, а мне посулили щедрый гонорар. Это Катерина Власьевна, матушка Татьяны Савельевны, меня уговорила.

– Портрет получился очень удачный! – подбодрила мужа Зинаида.

– В городе судачат, что Катерина Власьевна и сама пожелала учиться живописи, – кротко добавил Иван Никитич.

– Верно говорят. Я дал ей несколько уроков. Она оказалась способной ученицей, – кивнул художник, но подробностей рассказывать не стал, чем немало огорчил писателя.

– Что ж, я передам в издательство, что вы готовы рассмотреть их предложение. Но вижу, что вы охотнее взялись бы за изображение природы, чем людей. Я, право, подумаю, не приобрести ли и мне одно из ваших полотен. Может вон тот вид городской улицы. Это случайно не Рождественская у вас там изображена? Я ведь на Рождественской живу. Вы, может статься, знали мою покойную тетушку, Елизавету Андревну? Она мне дом завещала, мы и решили переехать.

– Нет, это здесь рядом, на Луговой. Что же до покупки этого пейзажа – вы обдумайте, не спешите, – коротко кивнул Виртанен.

«Что же это он так? Мог бы сказать, что это, и верно, моя улица, да навязать мне сейчас эту картину. Сам ведь только что говорил, что деньги ему были бы кстати. Экий он… даже не разберу: скромник или гордец», – размышлял Иван Никитич. На счастье, Зинаида решила звать гостя на чай, где разговор о Добытковых мог бы продолжиться.

Стол горничная накрыла в саду, среди деревьев. Явился еще сын художника: мальчик лет двенадцати, черноглазый в мать, и непоседливый.

– Вот вы давеча спрашивали о портретах, – весело рассказывала Зинаида, передавая гостю чашку чаю. – А ведь Тойво так и не нарисовал настоящего портрета нашего Сашеньки.

– Так он верно не может усидеть на месте, потому и не удаетсяего запечатлеть, – заметил Иван Никитич, глядя, как мальчик то раскачивается на стуле, то подбирает под себя ноги, то свешивается под стол, чтобы сообщить что-то пришедшему туда псу. Взрослых поведение ребенка, кажется, вовсе не смущало, они не делали ему замечания и не смущались перед гостем резвости своего сына.

– Не в этом дело, – покачал головой Виртанен. – Он просто все время меняется. Растет. И я никак не могу ухватить какую-то одну, главную черту его характера. Вам, Иван Никитич, это должно быть понятно. Я ведь читал несколько ваших рассказов, и мне показалось, вы это умеете. Верно ухватить и передать в одной-двух фразах, кем является ваш персонаж. Кстати, в свою защиту скажу, что с Саши я сделал уже, должно быть, не одну сотню набросков.