Книга Искатель, 2006 №3, страница 7 – Александр Голиков, Светлана Ермолаева, Вадим Кирпичев, и др.

Он медленно опустил файдер, который уже не понадобится, — алгоец был при смерти, на самой-самой грани — страшная рваная рана на его груди, кое-как залепленная саморассасывающимся биоклеем, так и приковывала взгляд и холодила сердце. Пятерня с растопыренными пальцами полностью обхватить рану не могла. Боже, чем же его так?

Вадим стоял, боясь пошевелиться. Самые противоречивые чувства царили в его душе — от холодной ненависти до жалости к поверженному врагу. Они волнами накатывались на колотящееся сердце, но вот в голове было звеняще-пусто, вакуум. Вернее, одна мысль там присутствовала, рефреном стуча в висках: что ему теперь делать? Как, черт возьми, поступить?

Лишь через две минуты он справился с эмоциями, в которых и сам толком не мог разобраться, и, не чувствуя ног, приблизился к алгойцу и осторожно присел на корточки рядом с телом, покосившись на гранату с взведеннойпружиной. Выглядела она какой-то игрушечной, ненастоящей, но только выглядела; на самом деле в узком ребристом цилиндре были запрятаны и сокрушающая сила, и мощь, убийственные в своем предназначении. Вадим никак не мог отвести взгляд от сведенных на пружине пальцев. Не потому, что испугался (хотя, конечно, как и все, смерти боялся и страшился), а потому, что граната эта вдруг стала для него неким символом. Символом самопожертвования и бесстрашия — сделать все, чтобы не даться живым. На последнем издыхании, практически полумертвым, думать только о том, как бы подороже продать свою жизнь — это… Это, по меньшей мере, заслуживало уважения.

Интересно, закралась вдруг неуютная мыслишка, а он смог бы вот так? В грязном подвале безымянного города, вдали от своих, которые, может, так никогда и ничего не узнают?.. Шальную мысль он быстренько отогнал куда подальше. В штурмовике, на таран… А здесь, вот так?..

Что-то сместилось в его сознании и слегка изменился угол зрения, под которым он раньше в целом смотрел на эту войну, больше похожую на мясорубку. Сместилось и изменилось неуловимо, чуть-чуть, самую малость, буквально на градус. И причина была в этом алгойце, вернее, в его силе воли и боевом духе, с которыми он, Вадим, столкнулся сейчас непосредственно, лицом клицу: умирая, думать не о собственной смерти, а о возможной гибели врагов. Ведь войну-то Вадим рассматривал через оптику, через киб-шлем, и сейчас, столкнувшись в этом подвале с реальным ее проявлением, где, почти бездыханный, лежал враг, он и растерялся, и опешил: полумертвый алгоец исподволь, незаметно, рушил те стереотипы, что сложились у него о враге. Потому что самопожертвование и мужество, как он считал, были присущи лишь землянам. Ведь это так по-человечески — не даться живым, подорвав себя вместе с врагами.

Но все это, как говорится, лирика. А вот что прикажете теперь делать? Какой-нибудь десантник на его месте, наверное, и не раздумывал бы, пристрелил бы, и все дела; но он-то пилот, для него это просто немыслимо — выстрелить в распростертое беспомощное тело рука бы просто не поднялась. И не потому, что он такой чистоплюй и размазня (сшибал же алгойские истребители и не морщился. Но это там, наверху), а просто не видел в этом ни смысла, ни необходимости. Да и желания тоже не имел никакого. Потомучто уже жалел этого алгойца и где-то даже сострадал. На уровне эмоций.