Книга Календарная дева, страница 80 – Себастьян Фитцек

— Ну что, вернулась в мир живых? —пропела Андреа, едва Валентина открыла глаза.

Между ними на маленьком столике теснилась тарелка с ломтиками штоллена толщиной в палец и две полные чашки с чаем.

— Что это ещё такое? — спросила Валентина.

Ответ выбил из неё только что обретённый дар речи.

— Я хочу извиниться.

Валентина подняла руки, проверяя, не скованы ли они невидимыми путами, но они двигались свободно. Запястья лишь слегка онемели, и она принялась их растирать.

— Мне правда очень жаль!

— Прекрати свои игры, — отрезала Валентина.

— Вот именно об этом я и говорю, — отозвалась Андреа и потёрла шею там, где верёвка оставила красные борозды. — Глупо вышло, не сдержалась — хотела тебя смутить. Извини, это была просто шутка. Но да, ты права: дальше — никаких игр. Клянусь, больше не буду набрасывать себе на шею петлю и швыряться оружием. С этого момента мы ко всему подойдём куда серьёзнее.

— Чего ты хочешь?

— Прежде всего — выиграть время. Я, видишь ли, ещё не знаю, как нам быть дальше. В отличие от тебя, у меня нет плана.

Валентина моргнула, словно ей в глаз попала соринка.

— Но, как я уже сказала, пока я не решу, что с тобой делать, могу использовать это время, чтобы извиниться.

— За что? — она всё-таки решилась повысить голос. — Ты столько всего натворила, что на исповедь тебе понадобились бы годы.

— По-моему, ты преувеличиваешь.

— Преувеличиваю? — Валентина выдавила сухой смешок. — Ты больная. Извращённая садистка. Тебе нравилось мучить нас, когда мы были детьми. Я не знаю, что появилось раньше: твой религиозный бред, который толкал тебя на преступления, или ты уже потом попыталась оправдать свои деяния больной верой?

— Ошибаешься.

Диван скрипнул: Андреа переместила вес тела и наклонилась к ней.

— Во-первых, я не религиозная фанатичка. Я не Стелла. Вот она верила во всю эту чушь — непорочное зачатие, воскрешение, превращение воды в вино и чёрт знает во что ещё. Это у неё от отца. Типичный громила — что дома, что в пивной. Нарцисс, будто сошедший со страниц учебника для закрытых психлечебниц. Снаружи — респектабельный академик. Внутри — гниль, как у рыбы, которую на солнце доедают личинки. Подонок. Это он придумал календарь покаяния и опробовал его на собственной дочери.

Голос Андреа изменился — стал ниже, грубее.

«Эти ваши размякшие адвент-календари лишены всякого смысла, Стелла. Спаситель родился,чтобы нас спасти. Но того, кого каждый день одаривают, спасать не надо. Если ты хочешь по-настоящему подготовиться к рождению Иисуса Христа, ты должна страдать двадцать четыре дня — до самого Сочельника. А не получать шоколадки и пряники».

Андреа откашлялась, возвращаясь к своей обычной манере речи.

— Потом Стелла подхватила эту дурь. Регулярно на Пасху ездила в Рим — всё надеялась получить аудиенцию у Папы. Она даже была уверена, что в её жилах течёт итальянская кровь, хотя на самом деле у неё польские корни. Может, надышалась ладаном в своих поездках — не знаю.

Валентина с презрением постучала пальцем по лбу.

— А у тебя какая отговорка? Сейчас тоже начнёшь плакаться в жилетку про своё «ужасное детство»?

— Ни в коем случае. Я никогда не стану выпрашивать смягчающих обстоятельств, — ответила Андреа и цокнула языком. — Да, меня тоже били, когда я была маленькой. Но я не стану превращать это в оправдание. Я не верю, что зло — это эстафетная палочка, которую передают из поколения в поколение. Тогда его можно было бы отследить до самого зарождения человечества — до первичного взрыва ужаса. Это противоречит теории вероятности. Не могли же все мои предки быть громилами, убийцами и психопатами — такими, как я сегодня.