Книга Календарная дева, страница 83 – Себастьян Фитцек

— Двадцать четыре штуки. Это же вечность — придумать столько рифм.

Валентина почувствовала себя так, словно её только что хлестнули по лицу. Она, конечно, давно поняла, что Андреа разложила по дому карточки, которые она сама написала и привезла из Берлина. Но всё равно ощущала себя пойманной, беспомощной и — против воли — униженной. Ей хотелось спрятать лицо в ладонях, но она не могла оторвать взгляд от миниатюрных карточек в её руках.

— Ты ведь не против, что я ими уже воспользовалась? — продолжала та. — Слишком уж велик был соблазн подсунуть тебе твои же стишки для первой и второй двери. И один запасной конверт я тоже взяла — для пальто. Только для «окошка» номер три пришлось срочно сочинять самой: ни одна твоя строфа на Оле не подходила.

Валентина вспотела куда сильнее, чем могла бы оправдать близость камина, а голос сумасшедшей всё звенел и звенел у неё в ушах.

Её страх за себя уступал лишь страху за Оле.

— Что ты с ним сделала?

Андреа отмахнулась.

— Давай лучше о тебе. Какой гениальный ход! Мои комплименты. Ты хотела заманить сюда мою мать и убить её, верно? А потом — застрелив, зарезав, повесив или как ты там собиралась её прикончить — ты бы разложила здесь все эти карточки. Разрисовала бы стены, окна и двери одним из своих маркеров. Чтобы полиция, найдя тебя в крови, решила, будто ты попала в лапы сумасшедшей серийной убийцы.

Андреа расхохоталась.

— Снимаю шляпу, правда. Переиздать календарь покаяния Стеллы. Оставить у себяна шее «следы удушения» верёвкой, порезать себя вот этим скальпелем — и всё свалить на мою мать. Я бы не подумала, что у тебя столько фантазии.

«А я бы не подумала, что в тебе столько бездонной ненависти. Я считала тебя лишь подручной. А ты куда страшнее. Не Стелла — ты тот паук, который заманивает жертву в сеть. Стелла была больна, но убивать не хотела. Тебе же — сладко и весело смотреть, как добыча дёргается, прежде чем ты её прикончишь».

Всё это Валентина думала, пока Андреа продолжала свой монолог.

— Ты стала бы «Календарной девушкой», мрачной городской легендой. И вину моей матери никто бы не поставил под сомнение. Она мучила столько детей в Лоббесхорне. Даже если до официальных заявлений дело так и не дошло, слухи держатся крепко. Можно было бы часы сверять: как только мама умерла бы и попала в заголовки, все эти молчавшие жертвы вышли бы к прессе — и подтвердили бы твою версию.

Валентина вздрогнула, когда та несколько раз хлопнула в ладоши.

— Браво, дорогая моя. Жаль только, что я тебе всё испорчу.

— Почему я ещё жива? — задала Валентина главный вопрос.

— Как я и говорила, я в тупике. Мама не хочет, чтобы ты умерла. Она же верит во всю эту чушь. Тогда она действительно хотела наказать вас за грехи, но сама никогда не взяла бы на душу смертный грех убийства. И мне запретила нарушать пятую заповедь.

Андреа тяжело вздохнула.

— Но видишь ли… тогда, в Лоббесхорне, я была молода, и мама постоянно была рядом. Со временем я повзрослела. Освободилась. Мне больше не нужно жить по правилам Стеллы.

— То есть? — голос Валентины дрогнул.

— То есть я больше не вижу смысла в материнском идиотизме и больше её не боюсь. Поэтому — да, я убью тебя, Валентина. Я просто ещё не придумала, как замести следы. У меня пока нет такой гениальной «стратегии выхода», с какой сюда приехала ты.