Книга Календарная дева, страница 35 – Себастьян Фитцек

— Я могу вам помочь? — спросила Валентина, против воли проследив за его взглядом.

В прихожей — никого. Только её зимние ботинки под электрощитком.

Старик кашлянул в локоть. Голос его прозвучал неожиданно низко, почти гулко:

— Мне уже не помочь.

— Что, простите?

— А вот вам — да.

Ледяной порыв ветра прокрался под штанины его вельветовых брюк и скользнул мимо неё в дом. Она поёжилась и совершила ошибку: ответила на странность вместо того, чтобы захлопнуть дверь.

— Это вы о чём?

Старик оскалился, как пёс перед броском, и рявкнул:

— Я знаю, что здесь происходит! Я знаю, через что в этом доме проходят женщины!

— Я… я ничего не понимаю.

— Вам лучше немедленно уехать. Или хотя бы запереть дверь. И ни в коем случае не оставлять гореть свечу.

— Свечу?..

— На вашем месте я бы убрал её с окна. Пока не поздно.

Он вставил ногу в проём. Валентина заметила — слишком отчётливо, неуместно: ботинки на нём разные. На одной ноге — чёрный «будапештер» с треснувшимноском, на другой — рабочий ботинок со стальной вставкой. Именно им, тяжёлым, он и блокировал дверь.

Она всё равно надавила на створку, давая понять, что разговор окончен.

— Извините, — произнесла она ровно, — не хочу показаться невежливой, но я бы хотела закончить.

— Я вас пугаю? — Старик прищурился. — Хорошо. Это и было моей целью.

Он медленно провёл языком по губам. Пульс Валентины зачастил.

— Вы хоть понимаете, что наделали?

Она покачала головой — не столько в знак ответа, сколько от растерянности, не зная, как отделаться от этого человека.

— Окно, — проговорил он с нажимом, по слогам. — Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый прохожий. Это приглашение!

— Приглашение… куда? — вырвалось у неё.

— Так вы не знаете? — Он резко замотал головой. — Господи… вы не знаете. Вы…

— Хартмут?

Женский голос разорвал тишину, будто выкрикнутый из пустоты. Вздрогнул старик. Вздрогнула и Валентина — она не слышала ни шагов, ни хруста снега. Лишь мгновение спустя из-за ели, росшей между сараем и гаражом, показалась женщина — крепкая, круглолицая, с густыми волосами, отливающими холодной синевой. Вместо пальто на ней был фартук, а руки — в муке и липком тесте. От неё пахло кухней и выпечкой, словно она на секунду оторвалась от рождественского печенья.

— Вот ты где, Хартмут. — Она повернулась к Валентине. — Простите, пожалуйста. Мой отец иногда от меня сбегает.

Соседке на вид было лет пятьдесят. Она указала вверх по склону на маленький домик, и Валентина заметила узкую тропку в снегу, соединявшую их участки.

— Мы Лакнеры, живём вон там. Меня зовут Бригитта, но все зовут просто Гитте. — Она протянула руку, и Валентина, не успев опомниться, пожала её. — Он вас не напугал? Не слушайте его. Он уже не совсем в себе.

Гитте наклонилась к отцу и прошипела что-то на ухо — так быстро и чуждо, словно на другом языке. Что бы это ни было, Хартмут безмолвно развернулся и упрямо зашагал обратно по тропинке.

— Он сегодня слишком мало пил, — пояснила Гитте и по-дружески взяла Валентину за руку. От внезапного тепла её пальцев по коже пробежала приятная, почти детская дрожь. — Но у вас, кстати, очень красиво. Правда. Вы умница. Такого давно не было… если подумать, кажется, вообще никогда.

— Простите… о чём вы? — спросила Валентина, окончательно сбитая с толку.

— О живом адвент-календаре.