Книга Календарная дева, страница 19 – Себастьян Фитцек

— Почему вы не сказали мне, что я приёмная?

Бах.

Вопрос ударил, как захлопнувшаясядверь сейфа.

Оливия зажмурилась — от стыда и от ярости.

Юлиан, как ты мог?

Рассказать Альме правду в одиночку, без её ведома, без согласия, было предательством куда большим, чем его двойная измена.

— Солнышко… потому что это ничего не меняет. Я твоя мама. И неважно, что…

— Нет, важно, — перебила Альма. И была права. — Если бы было неважно, вы бы не делали из этого тайну.

— Да. — Оливия с трудом сглотнула. И снова, в этот проклятый, бесконечный день, почувствовала, как наворачиваются слёзы. — Правда в том, что мы боялись. Солнышко, я всё ещё боюсь. Прямо сейчас.

— Чего?

— Что ты перестанешь меня любить. Что не сможешь любить меня так, как любят настоящую маму.

— Но почему? — спросила Альма с той обезоруживающей простотой, на которую способны только дети.

Оливия почувствовала вкус соли на губах — значит, она всё-таки плакала.

— Ты очень на меня злишься? — спросила она.

— Нет. Я просто хотела услышать это от тебя… а не от…

— От кого? — спросила Оливия, хотя ответ был до боли очевиден.

— Мне обязательно говорить? — Альма виновато опустила глаза, и лицо Оливии стало строгим.

— Что мы договаривались насчёт хороших и плохих секретов?

Альма закатила глаза.

— Ма-а-ам… мне было три, когда ты придумала эту дурацкую песенку.

— И она до сих пор работает. Хорошие секреты мы храним, а плохие — рассказываем.

Альма вздохнула — по-настоящему, по-детски сердито.

Оливия склонила голову, вгляделась в тёмные, всё ещё усталые глаза дочери и спросила твёрдо, но тихо:

— Кто?

Она была уверена, что услышит: «Папа».

— Дедушка Вильгельм.

— Что?.. — Сердце Оливии пропустило удар, а затем забилось вдвое чаще.

Это было невозможно. Хотя бы потому, что Вильгельм давно умер.

Глава 12.

— Думаешь, это связано с её состоянием? — спросил Юлиан.

Оливия просидела у кровати Альмы ещё полчаса, пока девочку окончательно не сморил тревожный, рваный сон. Лишь тогда она спустилась в гостиную и пересказала будущему бывшему мужу то, что произнесла Альма, — страшные и нелепые слова, сказанные будто чужим голосом.

— То есть ты считаешь, она галлюцинирует? — Оливия медленно покачала головой. — Никогда не слышала, чтобы лейкемия приводила к шизофрении. Но даже если допустить… как ты объяснишь, что «дедушка Вильгельм» сказал внучке правду?

А правда была в том, что Альму действительно удочерили.

Юлиан пожал плечами.

— Верно… Тогда откуда ещё ей это знать?

— Ну уж точно не от покойника.

Её отец умер три года назад: внезапная остановка сердца, ночью, во сне. В этой смерти было что-то пугающе окончательное.

— Завтра я поговорю с ней спокойно, — сказала Оливия. — И про удочерение. И про этого… якобы восставшего из мёртвых разоблачителя семейных тайн.

— Можешь переночевать в гостевой, — предложил Юлиан. Он прекрасно понимал, что Оливия не оставит Альму у него одну. — Постель свежая…

Она вскинула ладонь, обрывая его на полуслове.

— Пожалуйста, избавь меня от подробностей, почему она свежая.

— Ты ранена, я понимаю! — выпалил он. — Я выставил тебя перед друзьями в нелепом свете. Я унизил тебя.

Она ответила жестом — грубым, почти подростковым, но сейчас ей было всё равно.

— Ты ошибаешься. До смешного. Если бы ты просто ушёл к другой, я, возможно, и правда усомнилась бы в себе. Но то, что ты устроил, настолько нелепо, что стыдно должно быть одному тебе. Поверь, никто не смотрит на тебя без жалости — на твои комплексы, на этот жалкий кризис среднего возраста, — и одновременно не поздравляет меня с тем, что я наконец-то избавилась от позднепубертатного секс-клоуна.