Книга Календарная дева, страница 18 – Себастьян Фитцек

До этой секунды внутри всё дрожало от тревоги, злости, горькой тоски и стыда. Но стоило ей войти в детскую, как она шагнула в иное пространство — тихое и правильное.

Едва она переступила порог, у плинтуса вспыхнул ночник. Датчик движения поймал её, и в мягком свете она увидела Альму. Та спала в знакомой с младенчества позе: на боку, одна нога вытянута, другая согнута; левая рука вывернута назад, будто во сне она пыталась дотянуться до чего-то за спиной. Одеяло сбилось.

Оливия выскользнула из сапог. Обычно она снимала обувь внизу, но сегодня этот жест показался ей слишком домашним, слишком «как раньше» в присутствии Юлиана. На цыпочках она подошла к кровати. На тумбочке стоял прозрачный куб размером с кубик Рубика — оргстекло с флуоресцентной голограммой внутри: папа, мама и Альма, обнявшиеся так крепко, словно так будет всегда. Трёхмерный снимок из лучших времён. Альма увидела рекламу и выпросила этот китч на свой шестой день рождения. Оливия тогда боялась: тяжёлая, угловатая вещь, ещё поранится. Но Альма полюбила подарок так сильно, что таскала его повсюду. «Черепокол»,— смеялся Юлиан. «Этим можно не только орехи колоть».

Во время их суматошного переезда Альма оставила куб здесь. Теперь, увидев его, она наверняка захочет забрать его с собой, и Оливии придётся каждый вечер смотреть на их прошлое, законсервированное в янтаре, на тумбочке дочери.

Пусть. Лишь бы Альма была счастлива. И снова здорова… а сейчас, увы, это было не так. Она вспотела: на нахмуренном лбу выступили крошечные капельки. Оливия достала из сумки салфетку и бережно промокнула ей лицо. Перед этим проверила ладонью: жара вроде бы нет, хотя под веками у Альмы подрагивали ресницы, а губы нервно шевелились во сне.

— Тс-с… — прошептала Оливия, гладя её по коротким, тонким волосам, которые только-только начали отрастать после химиотерапии.

Это бессилие — невозможность сделать что-то ещё, кроме как стоять в полумраке и гладить её по голове, — подступило слезами к горлу.

— Тс-с… — повторила она.

Оливия наклонилась ниже, чувствуя у уха тёплое, влажное дыхание дочери. Её ухо почти касалось губ Альмы. Губ, которые едва заметно шевелились.

И вдруг — Оливия скорее ощутила, чем увидела, — Альма открыла глаза.

— Мама? — она приподняла голову и моргнула.

— Я здесь, — сказала Оливия своим мягким, профессионально-успокаивающим голосом и снова провела рукой по её волосам.

— Мне было так холодно, — виновато пробормотала Альма и медленно села. — Я не смогла до тебя дозвониться, а папа…

— Всё хорошо. Спи, — тихо возразила Оливия. — Прости, что разбудила.

Но Альма всё равно включила лампу, и комната наполнилась тёплым, сливочным светом. Она протянула руки к матери, как делала раньше, когда требовала поцелуй на ночь, прежде чем мама погасит свет и прикроет дверь, зная, что Альма будет тайком читать комиксы под одеялом или слушать Spotify в темноте. Только теперь она не отпустила её. Вцепилась в Оливию, как утопающий в спасательный круг.

— Мама? — её голос, и без того тонкий, как папиросная бумага, сейчас звучал особенно ломко.

— Да, родная?

— Почему ты мне врала?

Оливия сразу поняла, о чём речь. Годами она искала подходящий момент. Ночами лежала без сна, споря с Юлианом: когда, как, и стоит ли вообще. Она всё откладывала — до тех пор, пока не случилась самая страшная из катастроф, и Альма не заговорила сама.