Онлайн книга «Календарная дева»
|
— Я знаю! — донеслись из-за двери рыдания Юлиана. — У меня нет оправданий, кроме одного: я хотел как лучше. После диагноза Хамаде я был в прострации. В большем шоке, чем сейчас, когда нашёл этот труп. Я был вне себя. И тогда я вспомнил то стендап-шоу на Netflix. Тебе оно показалось слишком грубым, но над одной шуткой мы смеялись вместе. Помнишь? «Умирать тяжело только для окружающих. Сам ты ничего не чувствуешь», — сказал комик и, хохотнув, добавил: «В точности как с твоей тупостью!» — Дело не во мне! — продолжал Юлиан. — Страдать будешь ты. Долго. Я лишь хотел сократить твои страдания. Я правда думал, что тебе будет легче меня забыть. Оливия с такой силой вжалась ладонью в дверь, словно пыталась продавить дерево, чтобы дотянуться до него. — Но знаешь что? Это не работает. Она услышала его всхлип. Она почти видела его сквозь преграду — сидящего на полу, с размазанной по щекам косметикой, которой он тщетно пытался скрыть печать болезни; видела, как с каждым судорожным вздохом он выталкивает из себя свою исповедь: — Я так скучаю по тебе, Оливия. По вам обеим. Когда ты привезла Альму… когда мы сидели в гостиной — ты на диване, Альма наверху, а на её тумбочке — наша фотография в дурацком кубе… я понял, как сильно по вам тоскую. Как ты мне нужна. Поэтому я и приехал. Пожалуйста, Оливия, прости мой эгоизм. Я не справлюсь один. Открой. Я не хочу умирать в одиночестве. Она прислонилась лбом к шершавой поверхности. Провела пальцами по дереву, вогнала занозу и даже не заметила боли. — Я бы хотела, — прошептала она. — Хотела что? Простить? — Открыть. Но ручка отвалилась и с моей стороны. Я не могу найти её в темноте. Судя по звукам, Юлиан встал. — Хорошо. Жди здесь. Я найду инструменты. Я тебя вытащу. Она слышала, как он уходит. Его шаги стихали, удаляясь всё дальше, пока не растворилисьв тишине. И тогда эту тишину разорвал скрежет. Скрежет тайной двери, что в семи ступенях под ней медленно, с натугой, начала отворяться. Глава 67. Тогда. Андреа Гроссмут. Андреа рывком завёл мотор, схватил с пассажирского сиденья спортивную сумку и лихорадочно принялся стаскивать с себя одежду. Раздался щелчок, а за ним — пронзительный треск помех. Прекрасно. Всё шло по плану. Андреа выкрутил громкость рации на приборной панели. Сообщение он застал с середины, но главное успел: — …Танненштайг, восемь. Девять-пять-один-два-девять, Рабенхаммер. Подозрение на домашнее насилие. Потерпевшая — Валентина Рогалль, женщина, около двадцати пяти. Вызвала под видом заказа пиццы, говорить не может. Подозреваемый может быть вооружён. Андреа сорвал рацию с держателя и нарочито бодро откликнулся: — Я рядом, принимаю вызов! — Энди, это ты? Андреа широко ухмыльнулся. «Энди» звучало куда лучше. И всё из-за чокнутых на Италии родителей в его паспорте красовалось это женственное недоразумение. К чёрту Андреа Боттичелли. К чёрту то, что в Италии это мужское имя. И к чёрту мамочку. Этой ночью он освободился от Стеллы. И плевать, как сильно она обожала своего «Андреа». Он вычеркнет его из жизни и будет пользоваться вторым именем. Да, тоже с итальянским привкусом, но это неважно. Зато оно звучало по-мужски. Он бормотал его, как заклинание, неловко втискиваясь в ледяные форменные брюки: — Роман Штрахниц. Роман Штрахниц. Роман… |