Книга В темноте мы все одинаковы, страница 90 – Джулия Хиберлин

Она явно не думала, что я когда-то окажусь в подземелье с убийцей, проживая свой худший ночной кошмар.

Полная слепота.

Ощущение невесомости.

Здоровый глаз ничем не отличается от незрячего.

Горло саднит от сажи и свечного угара. Я читала, что в открытом космосе пахнет гарью. Как от горящей машины на гонках или от обугленного дома. На Луне пахнет отработанным порохом. Смертью.

Как долго Уайатт молчит? Десять минут? Двадцать? Как давно я сдерживаю крик?

Пытаюсь успокоиться, представить чистое небо и бескрайние поля надо мной. Свежий воздух, который ворвется сюда со свистом. Разверзшееся в земле отверстие, куда солнце направит свой луч, подобно фонарику пожарного. Но представляется лишь красный фермерский дом, обломки которого разом накрывают маленькую железную дверцу.

– Рассказывай что-нибудь, – с трудом выговариваю я. – У меня бывают приступы паники. В грозу. Когда темно. – Моя трясущаяся рука тянется вперед, будто бы отдельно от остального, неподвижного тела. Пустота. Ни потной кожи, ни холодной стены.

Дыхания Уайатта не слышно, только мое. Специально затаился? Я сплю? В обмороке? Он снял ботинки и в носках прокрался к люку? Но тогда ведь слышались бы звуки снаружи и виднелся свет?

Найдет ли меня Банни когда-нибудь?

Тишину разрывает ленивый зевок.

– Когда мне было страшно, сестра рассказывала истории про полевые цветы, – начинает Уайатт. – Я расскажу тебе одну.

Уайатт говорит, что в стебель одуванчика можно дудеть.

Я и слушаю его, и нет. Облегчение оттого, что он здесь и никуда не ушел, даже если он убийца, заслоняет все прочие чувства.

– Как в маленькую дудочку. Отрываешь головку и корень, остается полый стебель, – продолжает Уайатт; судя по звукам, он резко меняет позу.

Надеюсь, не примеривается, как меня проще схватить.

– Это был наш с Труманелл условный знак. В поле, когда папаша напивался. Чтобы искать друг друга среди высокой кукурузы или пшеницы или в темноте. Мы натренировались давать по три коротких сигнала, чтобы выходило не слишком громко, ну, как стрекочет цикада или сверчок. У меня хорошо получалось, даже лучше, чем у Труманелл. Вот только в один из дней мне попался стебель, который не дудел. Я сорвал другой и дунул слишком сильно. Отец услышал. И пришел. Вместо сестры.

По коже бегут мурашки. Теперь я вся внимание.

Это не урок природоведения. И не история, которую ему рассказывала Труманелл, чтобы успокоить. Уайатт открывает свою душу. Может, я первая, кто слышит признание. О Труманелл. Об Одетте. Может, он произнесет эти слова лишь однажды и мы останемся здесь в темноте навсегда.

– Это было самое плохое, что случалось с тобой? – спрашиваю я надтреснутым голосом. – Худший день в твоей жизни?

– Не худший. Просто плохой, – отвечает Уайатт. – Да ты, наверное, и так догадалась. Знаешь, тебе повезло. Я чуть не бросил тебя в поле, когда увидел одуванчики. Подумал, что плохой знак. Семнадцать облетевших одуванчиков. Много же ты желаний загадала.

– На самом деле только одно.

– Какое?

– Оно единственное у меня тогда было. Просила здоровый глаз у Бога.

– Ты дунула мне одуванчиком прямо в лицо.

– Другим. А на том, который остался, я загадала, чтобы ты был не убийцей.

Смех Уайатта прорезает пустоту:

– А я загадал, чтобы на обочине лежал пес.

Я не спрашиваю, чем кончилась история про одуванчик, остановившаяся на эпизоде, где отец грозно нависает над маленьким Уайаттом. Меня он про глаз тоже до сих пор не спросил.