Книга В темноте мы все одинаковы, страница 89 – Джулия Хиберлин

– Дай сюда руку, – говорю я, берясь за бутылку с водой. – Ладонью вверх.

– Надеюсь, там водка. Ее же молодняк с собой в пластиковых бутылках носит? – Уайатт протягивает руку.

Выливаю оставшуюся воду на рану, стараясь не думать, пожалею ли я об этом, когда Уайатт бросит меня здесь умирать от жажды.

Подаю ему три спиртовые салфетки из аптечки. Он промокает рану, но кровь продолжает сочиться. По правой ладони идет ужасный порез, довольно глубокий.

Неохотно двигаюсь ближе к нему. Содрогаюсь от его дыхания на моих мокрых волосах, похожего на первое дуновение ветерка, когда вылезаешь из бассейна. Пахнет от него хорошо, дождем. И все равно не нравится мне сидеть так близко. Начинаю забинтовывать руку. Туго заматываю ее шарфом, слой за слоем, пока кровь не перестает просачиваться сквозь повязку.

– Похоже, тебе не впервой.

– Год в приюте жила после отъезда отсюда. К медсестре обращаться было чревато. Она сообщала в администрацию, и, если не настучишь на того, кто тебя побил, светит изолятор. Там отстой. А если настучишь, есть немалый риск загреметь в больницу с чем-нибудь похуже. Если честно, я думаю, она и медсестрой-то не была. В общем, кое-чему я научилась. Мятная паста «Колгейт» хорошо помогает от ожога. Если приложить чайный пакетик, кровь быстрее сворачивается. От синяков – пачка замороженного горошка и консилер «Эсте Лаудер», – лопочу я: дурацкая привычка нести чушь, когда нервничаю.

– Так и носишь шарфы?

– Нет, это на всякий случай.

– На какой?

Я не отвечаю.

– Мне нравится твой голос, Энджел. Я скучал по нему.

Меня уже лет пять не называли Энджел.

Накатывают воспоминания. Вот я выкладываю одуванчиками защитный круг на поле, потому что наша соседка сделала такой из кристаллов вокруг своего трейлера после маминой смерти.

Сижу на диване в доме Уайатта, и мне кажется, будто я слышу шепот Труманелл, поскольку Уайатт сказал, что она ему отвечает. Одетта на кухне убеждает меня, что я чего-то стою. Мне кажется, что будущее беспросветно, и я еще не знаю, что получу такие дары судьбы, как Банни и колледж. К глазам подступают слезы. Снова начинаю беспокоиться, что разбрасываюсь этими дарами.

Завязываю повязку:

– Все. Готово. И кстати, я теперь Энджи. Так меня и зови.

Уайатт снова прислоняется к стене.

Свет свечи придает его глазам желтоватый отблеск. Как у красивого полосатого кота-бродяги, который прибился к теткиному трейлеру. Иногда я брала его к себе в постель, не задумываясь, что он может проснуться посреди ночи и вцепиться мне в горло.

– Что самого худшего случалось с тобой, Энджел? – спрашивает Уайатт. – В приюте.

Неожиданный вопрос здесь, под землей. Я бы скорее ожидала, что он спросит: «Думаешь, это я убил Одетту? И Труманелл? Зачем на самом деле ты вернулась в этот чертов город?»

– Это случилось с моей подругой Мэри, – выдавливаю я. – И она в конце концов сбежала. Хуже этого для меня ничегонет.

До нас долетает вой ветра. Тетка в таких случаях говорила, мол, волк ждет у двери и не уйдет без добычи. Однажды, влив в себя полбутылки виски, она вытолкнула меня под дождь и ветер и заперлась в трейлере.

Это – третье самое ужасное воспоминание.

Уайатт подается вперед. И задувает свечи.

45

В темноте мы все одинаковы.

Мама так говорила, когда целовала меня на ночь.

Это означало, что во тьме от нас остаются лишь души.