Книга В темноте мы все одинаковы, страница 47 – Джулия Хиберлин

В голове всплывает изображение девушки, которую я не узнаю́. Лицо залито кровью. Взгляд почти безжизненный.

Не могу возвращаться туда. Нельзя, чтобы сочувствие этой женщины, Уайатт, молчащая девочка, чертовы отцовские ботинки снова утянули меня на дно.

– Поняла, – быстро говорю я. – Все сугубо между нами. Больше никто не узнает.

– Что смотреть в первую очередь? – резко спрашивает доктор.

– Все.

Она возводит глаза к небу.

– Сколько времени это займет? – настойчиво спрашиваю я.

– Наберись терпения.

– Серьезно?

– Дай неделю на предварительные выводы. – Доктор касается пальцем пятна на моей рубашке. – У меня должны быть салфетки. Попробуем оттереть?

Она роется в сумочке, а я чувствую, как вверх по ноге, туда, где культя соединяется с металлом, лезет остервенелый гнус. Ощущение очень явственное, хотя я знаю, что, если сорвать с себя брюки, там будет бледная нетронутая кожа. Борюсь со странным желанием прыгнуть в озеро и залечь на холодное дно, куда не проникает солнце.

Вода идет рябью от легкого ветерка. А в памяти всколыхнулись воспоминания. Совсем недалеко к западу отсюда – рощица, в которой Труманелл наткнулась на парня, насилующего девушку.

Еще дальше – место, где в невменяемом состоянии бродил Уайатт в ту ночь, когда пропали сестра с отцом. А здесь мой отец проходил обряд очищения, возрождаясь вновь и вновь. Я бросила горсть его пепла в эту воду, и крупинки расплылись по поверхности, словно корм для золотых рыбок.

Этот парк всегда был местом встречи добра и зла, где все случается в первый раз и в последний.

23

В миле от города я сворачиваю на стоянку. В кабинке туалета срываю с себя джинсы и рубашку. Стягиваю чехол с протеза, обнажая металл. В процессе изгибаюсь по-всякому, стараясь не задеть стен. Чувствую себя так, будто раздеваюсь догола в липкой ловушке для насекомых.

Это жалко и похоже на паранойю, но я так яростно сдираю с бедра и протеза невидимых насекомых, что ломаю ноготь.

Судорожно вдыхаю. Еще раз.

В кабинке слева наркоманка ловит кайф, в кабинке справа маленькую девочку рвет, а я в одном белье сижу на крышке унитаза и массирую культю.

Закрываю глаза и слушаю, как мать успокаивает дочку, которая чуть ли не выкашливает легкие.

Чувствовала ли когда-нибудь Энджел такую любовь, когда болела, грустила, лишилась глаза? Представляю, будто женщина обращается и ко мне тоже. Все будет хорошо. Я помогу.Зуд в ноге затихает, я вытираю пот со лба туалетной бумагой и переодеваюсь в обтягивающий фитнес-комбинезон, который принесла в спортивной сумке из машины.

Мы с малышкой выходим из кабинок одновременно. В зеркале наши лица одинаково бледны. Она указывает пальцем на мою туфлю. К подошве прилипли клочки туалетной бумаги. Улыбаюсь в знак благодарности.

Отлепляю один клочок, грязный. Потом другой. Не туалетная бумага. Две половинки номера телефона из ящика отца. Бумажка выпала из кармана джинсов, пока я переодевалась.

Кидаю ее в мусорное ведро.

Мою руки в холодной воде так долго, что они немеют.

Возвращаюсь в машину и только там набираю номер.

Сворачиваю в безлюдный, изрезанный оврагами район, посреди которого серебристой лентой вьется река Бразос[34].

Когда в трубке отозвались, меня будто пронзило током, и я нажала отбой. Голос Андреа Греко невозможно спутать ни с чьим другим: он неожиданно высокий для женщины, обладающей такой интеллектуальной мощью. Одно мелодичное «алло» тут же вернуло меня в синее кресло, в котором я сидела десять лет назад, ощущая пустоту в животе и глядя на небоскребы из окна.