Книга В темноте мы все одинаковы, страница 115 – Джулия Хиберлин

Надо его остановить, иначе я сорвусь. В следующий раз, когда он проходит мимо, я вскакиваю и хватаю его за талию. Он замирает, опустив руки.

– Все наладится, – шепчу я.

Мой взгляд устремлен на стену, на наши тени. Приходя домой после школы, я попадала в параллельный мир, который существовал на стене трейлера. Запрокидывала голову и взмахивала руками, как балерина. Приседала в реверансе, как принцесса. Вживаласьв черный силуэт на стене, пока не начинало казаться, что тень реальнее меня. Прекрасная, грациозная, и глаз совершенно не виден.

Отступаю на шаг. Единая тень распадается надвое, будто ее рассекли ножом. Теперь нас разделает лишь полоска серебристого света. Рука Финна скользит по обоям. Останавливается на моей талии. Поднимается к шее.

* * *

Финн отрывается от моих губ:

– Что я делаю? Ты еще ребенок.

От поцелуя по телу пробежал ток. И кто тут рассуждал про стыд? Говорю себе, что если Одетта смотрит на нас, то поймет, потому что она в том месте, где видно все, от начала до конца. Она поймет, что на мгновение я стала ею.

– Вы поцеловали Одетту, не меня. И мне восемнадцать. Ничего противозаконного.

– А мне тридцать семь. На девятнадцать лет больше. Не знаю, что со мной, черт побери, происходит.

– Между Биллом Клинтоном и Моникой Левински почти тридцать лет разницы.

– Это только доказывает, что я прав. – Финн отошел подальше, и поцелуй уже кажется вымыслом.

Он стоит, прислонившись к холодильнику, рядом с человечком на доске для заметок. И тут я понимаю: рисунок не полустертый, человечек сразу был одноногим. Его нарисовала Одетта? Финн?

– Одетта переспала с Уайаттом за месяц до смерти, – говорит Финн, прерывая мои мысли.

– Что?

Этого не было ни в одном блоге. Одетта не пишет об этом в своем дневнике.

– Я был так зол. Обижен. Заставил ее ждать. Никогда себе не прощу.

Я опускаюсь на стул, открываю Бетти Крокер на последней странице и аккуратно отлепляю приклеенный там пакетик.

– Куришь? – спрашиваю я. – Слышала, что от старой реально крючит.

– Трава не решит проблем.

– Думаю, эту надо выкурить в память об Одетте. Стереть поцелуй. И всем простить друг друга.

– Откуда знаешь, что это трава?

– У меня нюх собачий, Банни тоже так говорит. Погоди, я сейчас, ладно?

– Что за Банни?

Слова доносятся до меня уже в прихожей. Я срываю липкую ленту с одной из коробок, собранных на благотворительность.

Не проходит и минуты, как я уже снова сижу за кухонным столом с карманной Библией в зеленом кожаном переплете.

– Какой стих был у Одетты любимым? – спрашиваю я Финна.

– Никогда не интересовался. У нее были сложные отношения с Богом. А у тебя какой?

– К коринфянам тринадцать, стихи четыре – восемь, – отвечаю я не задумываясь.

– «Любовь долготерпит, милосердствует… не радуется неправде, а сорадуется истине», – цитирует Финн по памяти. – Вполне обычный выбор.

– Ты удивишься, но я весьма обычная девушка. Веришь в Бога?

– Приходится верить, что Одетта где-то незримо присутствует.

И видит нас в этой кухне.

Долистываю до нужного места и вырываю Послание к коринфянам. Шелковистая страничка вполне сойдет за сигаретную бумагу.

– Это еще хуже, чем сжечь флаг, – замечает Финн. – И вряд ли курить чернила – так уж полезно.

– А что, кроме токсичных чернил, убивать нечему? – Я указываю взглядом на Бетти Крокер. – Тебя совесть замучает за сожженную страничку из Библии? Я как-то надеюсь, что Господь все же взвешивает мои деяния на весах.