Книга Проклятие фараона, страница 24 – Барбара Мертц

Лишь одна тучка омрачала горизонт моего безоблачного счастья. Может быть, тревога за моего маленького сына, оставшегося без материнской ласки? Нет, дорогой читатель. Зная, что нас с Рамсесом разделяют тысячи миль, я чувствовала такое спокойствие, которого не испытывала уже давно. И почему мысль отдохнуть от него не посещала меня раньше?

Я знала, что у любящей тети он окружен нежной заботой и вниманием, как дома. Уолтер, который увлеченно следил за растущим интересом Рамсеса к археологии, обещал научить его иероглифам. Я испытывала легкие угрызения совести из-за детей Эвелины, которым, как выразился Эмерсон, «предстояла долгая трудная зима». Но в конце концов, подобный опыт, возможно, только укрепит их характер.

Конечно, вопреки оптимистическим ожиданиям Эмерсона, отъезд пришлось отложить. Дело в том, что приближались праздники, и оставить Рамсеса накануне Рождества представлялось совершенно невозможным. Мы провели рождественские праздники с Уолтером и Эвелиной, и на следующий день после Рождества, когда мы двинулись в путь, даже горечь Эмерсона от предстоящей разлуки с сыном несколько рассеялась после недели неуемных детских восторгов и шалостей.

За исключением Рамсеса, всех детей хотя бы один раз стошнило от переедания. Зато наше чадо успело поджечь елку в детской, довести горничную до истерического припадка, продемонстрировав ей свою коллекцию гравюр с изображением мумий (некоторые из них были запечатлены в последней стадии разложения) и… Но мне понадобится отдельный том, чтобы описать все похождения Рамсеса. Утром, перед самым нашим отъездом, его личико имело устрашающий вид, поскольку накануне его изрядно исцарапал котенок маленькой Амелии: мальчик пытался научить его месить тесто для рождественского пудинга. Под возмущенные крики кухарки и кошачье рычание, эхом разносившиеся по кухне, он объяснил, что, поскольку всем домочадцам полагается на счастье месить тесто, он посчитал справедливым, что питомцы должны также иметь возможность приобщиться к этой традиции.

И разве удивительно, с каким умиротворенным чувством я рассматривала перспективу провести несколько месяцев вдали от Рамсеса?

Мы выбрали самый короткий путь: поезд до Марселя, пароход до Александрии и поезд до Каира. Когда мы прибыли в пункт назначения, мой муж помолодел на десять лет. Пробираясь через хаос железнодорожного вокзала Каира, отдавая на чистом арабском распоряжения, перемежаемые проклятьями, он превратился в прежнего Эмерсона. Его громоподобный голос заставлял прохожих оборачиваться с изумленным видом, и вскоре нас окружили старые знакомые, они улыбались и выкрикивали приветствия. Белые и зеленые тюрбаны покачивались, будто ожившие капустные кочаны, смуглые руки тянулись за рукопожатием. Больше всего меня растрогал нищий высохший старик – он простерся ниц и, обвив руками грязный ботинок Эмерсона, воскликнул:

– О, Отец Проклятий, ты вернулся! Теперь я могу умереть с миром!

– Вздор, – сказал Эмерсон, стараясь сдержать улыбку. Аккуратно высвободив ногу, он бросил горсть мелочи старику в тюрбан.

В зимний сезон отель «Шепард» всегда переполнен, поэтому, как только мы решили принять предложение леди Баскервиль, я тут же телеграфировала им с просьбой забронировать номер. На месте старого бестолкового здания, где мы так часто останавливались, красовалось великолепное новое сооружение. Выстроенный в итальянском стиле, отель выглядел внушительно; отдельно нужно отметить наличие в «Шепарде» собственной электростанции, что делало его первой гостиницей с электрическим освещением на Востоке. Эмерсон ворчал на излишнюю роскошь. Лично я не возражаю против комфорта, если это не отвлекает меня от более важных дел.