Книга Все, кто мог простить меня, мертвы, страница 116 – Дженни Холландер

Первые недели после случившегося… Я никогда не испытывала ничего подобного. Ни злости, ни чувства вины или даже грусти – все это пришло позже, – только странное, смутное ощущение, что меня больше нет. Что я привидение, которое застряло в мире живых и теперь притворяется человеком. Раньше со мной такого не было: я ничего не хотела, ни на что не реагировала, не радовалась, не грустила. Просто лежала, как в забытьи, в тумане, лежала и существовала или делала вид, что существую, но даже тогда я знала, что часть меня осталась там, в чертовом боксе, я знала: это моя вина и мне никогда не стать прежней.

При других обстоятельствах я бы призналась. Я никогда не любила секреты. Даже в юности. Через год, может, через два, может, с выходом книги Аарона, неважно, я бы раскололась. К тому времени я уже знала, что груз этой тайны никуда не денется. Я бы сказала: Это была ложь. Я не видела, как она прыгнула. Не знаю, что произошло. Не знаю, могла ли я убить их или нет.Даже если бы меня посадили в камеру шесть на четыре, даже если бы все вокруг считали меня чудовищем, мне было бы легче. Я бы надеялась на прощение.

Но каждый раз, когда я думала о том, чтобы сознаться, я вспоминала о родителях и Фелисити. Мой груз перекинулся бы на их плечи.

Родители знают, что такое горе. Они понимают, что жизнь несправедлива. Я не помню, чтобы мама хоть на секунду расслабилась, она как будто всегда была готова к очередному удару судьбы. Поэтому поступок Элизы не очень сильно ошарашил родителей. Она была больна. Она не ведала, что творила. Слава богу, нашей Чарли повезло.

Родители, конечно, гордились мной. Хотя дело не только в этом. У них было трое детей, но только мне удалось чего-то добиться, попасть в мир ярких огней Нью-Йорка. Наша фамилия появилась на страницах большого журнала.

Как бы я ни старалась, мои достижения не перекроют того, что они пережили.

Но я делала все, что могла.

Родители всегда считали меня такой же хорошей,как мой брат Адам, который прожил слишком мало, чтобы стать другим. Как Фелисити, наш солнечный лучик. Я не могла позволить им узнать правду: что их девочка, которую они окружали любовью и заботой, в итоге стала чудовищем.

К тому времени я уже поняла, что черные дыры в моей памяти не имеют значения. Все это неважно. Как ни крути, только я виновата в том, что произошло той ночью.

СЕЙЧАС

– Когда Стеф обо всем узнала, я… я…

Кейт держит меня за руку, за ту, что не забинтована. Мы сидим в салоне, на диване, я в центре, Гуннар и Кейт по бокам.

– Спокойно, дыши, – шепчет Кейт.

– Я пришла к Стеф, – с трудом говорю я, выдергивая свою руку. – И принесла…

Из прихожей доносится голос Триппа:

– Чарли? Детка?

Черт.

– Мы здесь! – кричит Кейт.

Трипп заходит в салон, перекинув пальто через руку.

– Здравствуйте. – Он тепло улыбается гостям, как будто ничего такого не происходит. (Только ведь для Триппа и вправду ничего не происходит, да? Трипп думает, что я, как обычно, пошла на работу, встретилась с Уолтером, приехала домой на метро. Господи.) – Кэтрин, верно? И Гуннар?

На секунду я теряю дар речи – откуда он?..– но потом до меня доходит: конечно, ну конечно, Трипп тоже читал взахлеб все, что касалось той ночи.

– Все так, это мы. – Кейт встает, чтобы обнять его. Как будто она, я и Гуннар просто старые друзья, которые давно не виделись. Которые наконец воссоединяются.Она продолжает: – Так приятно наконец-то с тобой познакомиться.