Книга BIG TIME: Все время на свете, страница 81 – Джордан Проссер

Как раз в этот миг мимо проследовал глава гостиничной службы безопасности – бормоча в микрофон у себя в петлице, потея под слишком тугим воротничком. Он зазвал внутрь швейцара, затем своими руками закрыл стеклянные раздвижные двери главного входа и запер выключатель ключиком, который вытянул у себя с пояса на упругом шнуре. Прошептал что-то консьержу, и тот после этого дошел до окон во всю стену на фасаде гостиницы, закрыл все жалюзи и пригасил свет.

С десяток людей в баре вестибюля притихли. Как только все смолкли, стал слышен рев толпы снаружи. Все громче и громче.

– Это значит, что вы закрылись? – спросил я у бармена.

Тот пожал мне плечами.

Я отхлебнул из нового стакана и опять повернулся к ученым.

– Желаете выпить, публика?

Когда младший братец Зандера оказался на заднем сиденье крейсера МВГМ, от всех нас – меня, Аша, Тэмми и Джулиана – потребовалось прижимать конечности самого Зандера к полу, чтоб он не выпрыгнул из гастрольного автобуса и не натворил чего-нибудь такого, за что и его интернируют. Он плевался и визжал, пока огни патрульной машины не нырнули к западу, в сторону Даббоу. Только тогда мы позволили Зандеру встать, а как только он встал – тут же принялся уничтожать интерьер «Женевьевы» кулаками, срывать шторки с коек и расколачивать звуковую систему. Его тяжелые удары были еще неуклюжее, чем могли бы оказаться, учитывая его поврежденную роговицу и его внезапную утрату глубины зрительного восприятия.

После десяти минут всего вот этого он уселся на обочине трассы, рыдая в окровавленные ладони, черные джинсы, все склизкие от коровьих кишок. Мы все по очереди пытались вернуть его в автобус. Ориана сказала, что задерживаться тут небезопасно: за всеми остальными нами могут послать и другие машины. Тэмми сказала, что брата его они вернут, – зная, что это пустое обещание. Я пробурчал что-то насчет того, как Пони хотелось бы, чтобы группа ломила себе дальше вперед и сыграла свой следующий концерт, а Зандер вполсилы замахнулся на меня, но промазал.

Наконец Ладлоу сели с Зандером в высокую траву на обочине, освещенные единственной оставшейся рабочей фарой «Женевьевы».

– Не будем теми, кто в тот же миг, когда с тобой происходит нечто чудовищное, станут рассказывать тебе о том чудовищном, что происходило с ними, – произнесли они. – Но у нас людей выхватывали только так. Некоторых мы потом видели опять, а большинства уже не видели никогда – а если бы даже и видели, они б не были теми же, что и прежде. Вот сейчас ты один большой клубок колючей проволоки, потому что сам себе думаешь: «Что я сделал не так? Что мне нужно было сделать иначе?» – и этсетера, этсетера[45].

Джулиан тоже прислушивался, куря сигарету где-то у середины автобусного борта. Думал он о том, что Пони был мудаком, но к такому мудаку привыкаешь – и даже начинаешь его ценить. Кроме того, он также был единственным, кого, кажется, еще по-настоящему возбуждало то, чем могут стать «Приемлемые».

Ладлоу продолжали:

– Такой момент, в котором ты сейчас… иногда у нас такое чувство, что мы его чуть ли не слышим. Для нас оно звучит как тяжелые цепи, которые тащатся по морскому дну. От тебя относит старый якорь, цепь проскальзывает у тебя между пальцами. Мы думаем, что это звук бескрайней возможности, съеживающейся до единого исхода. Происходит так быстро, что уже произошло. Плюх! Кончено. Поэтому видишь? Выбор был сделан за тебя. От тебя на самом деле никогда ничего не зависело. Тебе необходимо этому просто сдаться. Это всем нам придется сделать, прежде чем двигаться дальше. Сначала – сдаться. А затем можем начинать.