Книга 90-е: Шоу должно продолжаться 5, страница 98 – Саша Фишер

— А потом что? — спросил я.

— В первый раз это было смешно, конечно, — хмыкнул Грохотов. — Но это дарование взялось ходить к нам как на работу. Каждый день. Поинтересоваться, как продвигаются поиски музыкантов, которые его гениальные песни аранжировать будут.

— А песни и правда гениальные? — уточнил я.

— Ой, да не смеши мои тапочки! — отмахнулся Грохотов. — Чушь какая-то, про розы-мимозы. Сначала мы его футболили по разным кабинетам. Чтобы порадовать, так сказать, коллег, кто еще не слышал это дивное пение. Через месяц это стало надоедать, а он все ходит. Тогда Прохоров попросил его записать пение на кассету. Ну, мол, ты же серьезный музыкант, должен понимать, что напеть твое творчество мы не сможем, а на переговорах понадобится материальный носитель.

— И он записал? — спросил я, едва сдерживая смех. Представил, как юный Банкин, в своем всегдашнем свитере и отвислых на заднице штанах поет что-то похожее на «Ласковый май» в кабинете какого-нибудь шишки из исполкома.

— Даже в нескольких экземплярах, — кивнул Грохотов. — И вместо обложки вставил фотографию из какого-то журнала с музыкантом. Только лицо ему приклеил свое, вырезанное из черно-белой фотографии. Ты понимаешь, да? Не поленился ведь человек, сидел из журналов фотографии вырезал.

— Так разные музыканты что ли были на разных кассетах? — спросил я.

— Разные, да, — снова кивнул Грохотов. — Какие нашел, видимо.

— Вы из-за этих кассет не подрались в своем исполкоме? — хохотнул я.

— Тьфу на тебя, мы же серьезные люди! — сверкнул глазами Грохотов. — Они пылились долго в каком-то шкафу, пока мы однажды в кабинете у Прохорова не засиделись допоздна и не решили приговорить бутылочку коньячка. Ну и дай, думаем, послушаем, что там такое наш Банкин назаписывал.

— А там? — я подался вперед, теперь уже с неподдельным любопытством.

— Ой, даже не спрашивай! — заржал Грохотов. — Его козлячий вокал мы уже слышали, а тут он, понимаешь, как бы пел с пояснениями для будущих музыкантов. «Тут надо на тарелках — дуц-дуц-дуц!» или «Виииииииууууу на синтезаторе, а потом барабаны бум-бум-бум!»И еще подстукивал себе на чем-то, вроде крышки от кастрюли. Ты понимаешь, мы так смеялись, что даже вахтера нашего напугали. И потом на собраниях шепотом перлы из этой звукозаписи говорили. Нудит какой-нибудь докладчик, делает паузу, а Прохоров, такой: «Тут надо на тарелках — дуц-дуц-дуц!»

— А у вас случайно не сохранилось экземплярчика этой кассеты? — осторожно спросил я.

«Ну это было бы слишком хорошо», — думал я, когда мы с мамой спускались по лестнице. Разумеется, упомянутую кассету Грохотов не сохранил. Не самая ценная штука при переездах, все-таки. Но сама история уже стоила того, чтобы ее услышать. Узнает ли он подробности основания рок-клуба, хрен знает. Поглядим. Вдруг выгорит?

На всякий случай, у меня был запасной вариант для получения информации. Василий. Он тоже имел какое-то отношение к городской администрации.

— Мам, а может все-таки в милицию? — спросил я, остановившись входа в подвальную качалку.

— Володь, ну что сейчас милиция сделает, сам подумай? — грустно улыбнулась мама. — И что я им скажу? Что придурок один намеками туманными разбрасывается?

— Ладно, — чуть помедлив, кивнул я. Подробностей о деятельности Француза я специально не узнавал. Меньше знаешь — крепче спишь. Но в целом, вроде он нормальный мужик. Вменяемый и договороспособный.