Книга Марк Антоний, страница 404 – Дария Беляева

— Да, — сказал Секст Помпей спокойно. — Какое облегчение, и правда.

В любом случае, на том мы и порешили: Секст Помпей официальнополучил земли и кучу поблажек, а мы — безопасность торговли и контроль над пиратами. Все это дело задумали мы отметить славной пирушкой. Мы вышли из шатра. Солнце еще светило ярко, и Секст Помпей надел темные очки. В них он выглядел даже круто, и изможденность будто бы пропала. Дело в глазах, всегда в них. Глаза слишком многое говорят о человеке.

Секст Помпей сказал:

— Как насчет того, чтобы отпраздновать успех наших с вами переговоров?

Да, подумал я, темные очки тебя прямо-таки волшебным образом изменили. Он даже улыбнулся, дернув уголками тонких губ. Вообще идея была хорошая. Мы стали спорить, кто должен быть хозяином пира, Октавиан предложил бросить жребий, и судьба кормить нас выпала Помпею.

— Отлично, — сказал он. — Обедать будем у меня.

— Это где по-твоему? — спросил я.

— А вот там, — он указал на корабль. — Как ты знаешь, никакого другого дома мне от отца не досталось.

Я вздохнул. Да уж, и правда, дом его отца я забрал себе. Но что сделано, то сделано? Решив пропустить мимо ушей колкость Помпея, я сказал:

— Отлично! Очень экзотично, но, надеюсь, кормить ты нас будешь не только рыбой.

Пир удался на славу! Во всяком случае, было весело. К концу вечера разговорился даже Помпей. Своих темных очков он больше не снимал и в них выглядел куда лучше. Чем-то (тонкими губами, наверное) он даже напоминал своего отца, хотя в целом сходство было, я бы сказал, посредственным.

Я рассказывал о своих приключениях в Египте, о диковинных зверях, о пустыне, о царице, в конце концов.

— Правда ли это, — спросил Помпей. — Что царица Египта делает в постели такое, о чем римские женщины не решаются даже говорить.

Я махнул рукой.

— Да римские женщины только говорить и не решаются, а молча делают все.

— Смотря какие женщины, — сказал Октавиан мрачно.

— Да любые, только уговаривать надо уметь.

— Так что с Клеопатрой?

Я пожал плечами.

— Нет вещи, которой она не позволит сделать с собой ради Египта. Такая самоотверженность.

Но говорить о наших ночах я почему-то не хотел. Странная стыдливость, правда? Мне совершенно не свойственная. Первый признак глубокого и сильного чувства, какое охватило меня к ней. Обычно я с готовностью говорил обо всех своих любовных похождениях, да еще и в весьма ярких подробностях, всем, кто желает слушать.

А тут вдруг подумал: это мое, мое и моей детки, и больше ничье, наша любовь, наше время вместе, и пусть она позволяла мне делать с ней такие вещи, которые позволит не всякая шлюха, все равно наши с ней ночи казались мне удивительно чистыми и невинными.

Я уже хотел сказать, что тему развивать не буду из дипломатического почтения к Египту, как к Помпею подошел один из этих его ручных пиратов. Секст Помпей встал и сказал:

— Прошу меня простить, я всего лишь на минуту.

Мы с Октавианом переглянулись. В этот момент я ощутил с ним абсолютное единство. И правда, если уж нам предстояло умереть, то вместе, что объединяет лучше?

И Октавиан и я, мы оба не расслаблялись здесь до конца. Впрочем, смог бы насладиться своей безопасностью на пиру у нас Помпей? Не думаю.

Некоторое время Помпей о чем-то тихо беседовал с этим пиратом, как же его там, уже и не помню, а потом мы с Октавианом увидели, как он качает головой. Как-то мы оба поняли, о чем Секст Помпей говорил с тем пиратом. О том, как легко закончить всю эту долгую войну прямо сейчас. Во всяком случае, будь я тем пиратом, именно это бы и предложил.