Книга Марк Антоний, страница 367 – Дария Беляева

Но эти слухи всегда оставалисьтолько слухами. Цезарь ни о ком не говорил, как о своем сыне. В том числе и о Цезарионе.

Что касается Юлии, раз уж я начал о ней, как ты знаешь, бедняжка умерла при родах. Конечно, Цезарь и Помпей самой судьбой были противопоставлены друг другу, но все-таки я думаю, что смерть Юлии также сыграла свою роль. Она умерла, рожая ребенка Помпея, и, мне кажется, Цезарь винил его в смерти дочери, пусть сам этого и не осознавал.

Или, может, осознавал и пустил эту энергию в дело уже на другом, рациональном уровне, что Цезарю более свойственно. Горе его было таким сильным, что, хоть Цезарь и старался скрыть его, в тот момент у меня не было сомнений: Юлия — единственное его маленькое сокровище, единственный ребенок.

Цезарион родился позже и, вроде бы, от любви, все то, что было утрачено с Юлией, должно было вернуться позднему сыну в десятикратном размере. Однако этого не случилось. Во всяком случае, на мой взгляд. Может, Цезарь просто уберег Цезариона от излишнего внимания, не знаю.

В любом случае, я всем своим женщинам, кроме моей бесплодной Кифериды, делал детей, даже если мы принимали кое-какие меры предосторожности. Цезарь же, подозреваю, не отличался такой плодовитостью. Быть может, к моменту рождения Цезариона, он не мог иметь детей вовсе, если уж после Юлии у него не получился никто, при всех его многочисленных любовных приключениях.

Вот так. Как видишь, ответа на этот вопрос у меня нет. Думаю, правды мы не узнаем никогда. Но, может быть, семя Цезаря, наконец, легло в правильную почву, это не исключено, и я хочу так думать.

Так или иначе, я никогда прежде его не видел. И именно я попросил царицу Египта представить мне Цезариона.

— Мой Антилл лишь на год младше его, — сказал я. — Мальчишкам будет весело вместе!

— Наверняка, — ответила моя детка, но более ничего не сказала. Однако, когда мы прибыли, она велела привести Цезариона первым же делом.

Рабы еще выгружали наши вещи, и мы стояли в зале, который казался мне столь же прекрасным, как и тогда, когда я был здесь в первый раз. Очень живо мне вспомнилась Береника, ее смешливое, нежное, милое лицо, которое было настолько совершеннее и красивее лица моей детки, но теперь не существовало уже давным-давно.

Вспомнился мне и Птолемей с его желтушной кожей и резким голосом.

Вспомнилось все,и как я был молодым, и что меня волновало, и как я еще ничего об этом мире не знал, и даже хруст песка под ногами, песка, который ни одна сила не выметет отсюда полностью.

Антилл спросил:

— А этот мальчик будет сыном Цезаря?

О, эта детская мудрость. Как остроумно и точно Антилл все сформулировал, правда?

Но я тогда сказал, главным образом, чтобы порадовать мою детку:

— Он уже сын Цезаря. С самого рождения.

— А, — сказал Антилл. — Понятно, буду знать.

— Милый ребенок, — сказал я. — Они все милые в этом возрасте.

Моя детка сладко улыбнулась мне.

— Большинство. Я никогда не была такой милой. Но Цезарион куда очаровательнее меня в его возрасте.

— Не верю!

— Веришь, — засмеялась она. — Вижу по тебе, что веришь.

Когда слуги вывели его к нам, у меня перехватило дыхание: похож? Непохож?

Шестилетний мальчишка, впрочем, пока он не начал лысеть, а до этого еще оставалось некоторое время, и не поймешь, Цезарь или не Цезарь. Но это все шуточки.