Книга Марк Антоний, страница 370 – Дария Беляева

Когда все закончилось, моя детка, как и ее сестра когда-то, оседлала меня, усевшись сверху.

— А потом, — сказал я. — Береника сказала, что сегодня у нее какой-то там день, чтобы…

— Хороший день, чтобы зачать ребенка, — сказала моя детка и до жути точно изобразила интонацию своей мертвой сестры. — Но этого никогда не будет. Никогда-никогда.

Она провела рукой по своему животу точно тем же движением, мгновенно ожившим у меня в памяти.

— Да, — сказал я. — Точно так она и сказала.

Царица Египта склонилась ко мне и поцеловала меня в щеку.

— Спасибо, Антоний. Мне это было очень важно. Ты сделал для меня многое. Теперь я подчинюсь тебе во всем. Во всяком случае, здесь и сейчас.

Так и случилось.

Всю последующую ночь я творил с ней, что хотел и думал, что это вполне удовлетворит меня, однако выяснилось, что ее странности только распалили меня.

После всего мы с ней лежали рядом, и я ощущал, как течет время, ощущал тоску и боль оттого, что я не в ней, а время течет.

Что я думаю об этом?

Она тяжело дышала, потом потянулась за ингалятором, встала на кровати и глубоко вдохнула лекарство. Я оглаживал ее ногу, потом потянул мою детку к себе. Она взяла мою руку и приложила ее к своей груди.

Я услышал, как тяжело бьется ее сердце.

— Ты прекрасна, — сказал я. — Так прекрасна, милая Клеопатра.

— Милая, — сказала она хрипло. — Не то слово. Я сорвалаголос.

— Это пройдет, — сказал я. — Ты редко кричишь в постели?

— Я редко бываю в постели не одна, — сказала она и повернулась ко мне. — И никогда еще — после Цезаря. Тебя это удивляет?

— Немного, — признался я. — Я думал, царица Египта позволяет себе мужчин по своему вкусу.

— У меня высокие требования к физической любви, — сказала моя детка. — Она должна быть небессмысленной.

— Со мной — небессмысленна?

— Политически резонна.

В определенном смысле, она никогда мне не лгала, видишь?

— Вот почему я подался в эту проклятую политику. Наконец-то, прямая выгода.

Я засмеялся, а она молчала, будто прислушивалась к себе. Потом вдруг коснулась себя пальцами там, внизу, и долго рассматривала, как блестят они под невинным, золотым светом моим семенем и ее соком.

— Странно, — сказала она. — Я так тебя и представляла, но все-таки ты другой. Сложно объяснить это чувство.

— Представляла таким, но я другой? — переспросил я со смехом. Она сказала:

— Когда-нибудь я смогу объяснить.

И, кстати говоря, не объяснила. Наверное, стоит у нее спросить, пока я еще в состоянии спрашивать, а она в состоянии отвечать.

Думаю, физически она полюбила меня в ту же ночь. Во всяком случае, когда мы засыпали, она была нежна и тиха, будто бы благодарна.

Но эмоционально я был ей абсолютно чужд и даже утомителен. Некоторое время — точно. И жизнь, которую она была вынуждена вести рядом со мной по политическим причинам, казалась ей идиотской, а я — раздражал. Но физически, могу тебе поклясться, она изнывала без меня.

То, что она так старательно играла: вожделение и кошачья дикость, по иронии оказалось реальным. Впрочем, если бы этого в ней не было с самого начала, разве смогла бы она столь достоверно изобразить передо мной Венеру?

Но, если говорить о той ночи, думаю, держа ее в своих объятиях, засыпая, я первым подумал: люблю.

Люблю за то, что больше не болен.

Люблю за то, что она так податлива и так многого хочет.