Книга Марк Антоний, страница 366 – Дария Беляева

— Раб, который слишком много знает, это персонаж комедии, Эрот, так что либо попробуй развлечь меня, либо свали отсюда!

— Господин сам забыл, что я уже давно не раб.

— А свободный человек, который слишком много знает, персонаж трагедии, — сказал я и швырнул в него, кажется, чем-то тяжелым.

Всю дорогу я ругался со всеми, и только с царицей Египта становился вдруг нежным и ласковым, стараясь умастить ее заранее, показать, что я вполне безобиден. Она, впрочем, видела, в каком я состоянии, и как-то раз сказала мне:

— Антоний, прости, что даю тебе совет, но тебе стоит без злости взглянуть на эту ситуацию. Так, как взглянул бы на нее человек посторонний.

— Вот ты, — сказал я как можно мягче. — Ты человек посторонний, что ты видишь?

Она склонила голову набок.

— Ревнивого мужа. И с этого стоит начать.

Вот так. Разумеется, я понимал, что происходит у тебя и Фульвии. Мне не нужны были слухи и сплетни по этому поводу: Фульвию я знал слишком хорошо, знал и то, что ты всегда любил меня, а, значит, любил и то, что у меня было.

— Но все-таки тебе стоит возобновить переписку, — сказала она. — Хотя бы для того, чтобы следить за развитием ситуации.

И,о, когда мы высадились в Александрии, прекрасной Александрии, я первым делом возобновил переписку.

Я написал Фульвии:

"Ты выебла моего брата".

Через некоторое время мне пришел ответ.

"Ты выеб царицу Египта."

И к тому времени, надо сказать, я на самом деле поступил именно так.

Но всему свое время. Так вот, я помню первый день в Александрии, снова это сине-зеленое, удивительное море, снова жаркий, наполненный диковинными запахами воздух, снова золото и роскошь дворца Птолемеев.

Странно, но моя детка ничего не говорила о Цезарионе, словно его и не существовало. Хотя о нем было столько разговоров при жизни Цезаря, в нашем путешествии из Тарса в Александрию, по-моему, его имя вообще не упоминалось.

Моя детка не поблагодарила меня за то, что я, при обсуждении наследства Цезаря, защищал интересы ее сына. Впрочем, интересов ее сына у меня на самом деле и в мыслях не было. Мне лишь нужно было указать Октавиану на его место.

— Цезарион, — говорил я. — Родной сын Цезаря, тогда как Гай Октавий Фурин лишь его дальний родственник, даже не принадлежащий семье Юлиев.

Я все думал, моя детка напомнит мне об этом, но она молчала.

По поводу Цезариона. Считал ли я его в действительности сыном Цезаря?

Сложно сказать. С одной стороны, разумеется, я не мог отрицать такой вероятности, тем более, что о романе Цезаря и царицы Египта было известно всем на свете. Да и, увидев Цезариона, я отметил некоторую схожесть. Впрочем, она вполне могла объясняться самовнушением. Я бы хотел, чтобы Цезарион приходился Цезарю сыном. Тогда получилось бы, что Цезарь оставил после себя живого человека, в котором течет его кровь, свое продолжение.

Но не выдавал ли я желаемое за действительное? На то, что Цезарь не признал Цезариона, были вполне самостоятельные политические причины, ни о каком подозрении в измене речи не шло.

Однако же, Цезарь сыновей не нажил, несмотря на титул "лысого развратника", он не имел признанных детей, кроме малышки Юлии, умершей в столь молодом и цветущем возрасте. Слухи ходили разные, думаю, всех известных в Риме людей, подходящих по возрасту и времени зачатия, величали хоть раз внебрачными сыновьями Цезаря. Не один Марк Юний Брут удостоился чести быть частью этого всемирного заговора сынишек Отца Отчества.