Книга Марк Антоний, страница 162 – Дария Беляева

— Сейчас, кроме того, не лучшее время для казни. Приближается ночь, время ужаса, разве твою власть умолит подождать до рассвета и дать ей в последний раз взглянуть на солнечный свет?

Вдруг я почувствовал на себе взгляд Береники. Она легонько улыбалась мне, и я едва подавил в себе желание улыбнуться в ответ. Глупенькая девочка, подумал я, зачем тебе умирать ни за что?

— Разве не поплатилась она уже в достаточной мере проигрышем и позором? — вопрошал я, пока Габиний не рявкнул:

— Антоний!

Я закрыл рот так резко, что зубы клацнули. Но Птолемей вдруг махнул рукой. Розовые белки его глаз увлажнились.

— Он прав, — сказал Птолемей. — Никто не должен умирать ночью. Я хочу, чтобы ее голову мне принесли на рассвете.

Мысленно я добавил: хочу ей позавтракать.

— Что вы стоите?! — крикнул Птолемей. — Увидите эту тварь!

— Отец! — крикнула Береника. — Разреши мне спать в моих покоях! Я не хочу последнего сна в темнице! Мне будет страшно и сыро, я простужусь.

Габиний едва удержался от смеха, а я, напротив, ничуть не позабавился ее дуростью, хотя, казалось бы, меня сложно удержать от смеха в неподходящих ситуациях.

И Птолемей, чувствуя себя, должно быть, очень благородным милостиво махнул рукой, мол, конечно, конечно, все для тебя, доча.

— Ну что ж, — сказал Птолемей. — Вернемся к обсуждению более важных дел.

Беренику уже почти увели, когда она вдруг обернулась, и наши взгляды встретились. Она прикоснулась пальцами к свои губам, нопослать мне воздушный поцелуй не успела, исчезла за дверью.

Птолемей удостоил нас чести отужинать с ним и заночевать во дворце.

Каким роскошным было здесь все, я ворочался на своей постели под балдахином, защищавшем меня от навязчивых насекомых, и не мог уснуть от духоты благовоний, которыми все здесь окуривали (тоже от насекомых). Над изголовьем моей постели какой-то птицемордый бог держал красное солнце, и это меня пугало, будто я был ребенком, слишком напоенным впечатлениями. Не выходила у меня из головы и Береника с ее нежной красотой диковинной птички. И прикосновение ее тонких золотистых пальчиков к красным губам.

Луций, родной мой, как я страдал от того, что не сумел ей помочь. Завтра голова этого очаровательного создания должна была расстаться с хрупким, стройным телом.

Но мне, наконец, удалось задремать. Казалось, меня разбудили почти сразу.

— Царевна Береника послала меня, — сказала морщинистая женщина, чьей иссушенное солнцем, темное лицо перед моим носом так меня испугало, что я едва ее не ударил.

— Чего? — спросил я, спросонья не совсем уразумев, что мне говорят по-гречески.

— Она просила меня привести тебя навестить ее. Царевна Береника.

— Навестить? — спросил я.

Дурочка, тебе больше не разрешено водить гостей.

— Я проведу тебя к ней, если ты согласен.

Это было опасно. Сложно представить, что сделал бы со мной Птолемей, если бы заподозрил в измене, и, кто знает, что подумал бы Габиний, и встал бы ли он на мою защиту. В ту ночь я очень приблизился к смерти, но как я мог отказать Беренике в свидании, тем более, что она была так прекрасна?

И ей наверняка нужен был друг в эту страшную ночь.

Меня провели в ее покои через пыльный тайный ход. Это была длинная, узкая кишка, которая вела из коридора (вход располагался за одной из статуй) в дальнюю комнату. Если я мог туда проникнуть, то почему бы ей не попытаться сбежать? Покинуть сам дворец, думаю, было неизмеримо сложнее, но, возможно, реально.