Книга Ни кола ни двора, страница 114 – Дария Беляева

— Сушись, — сказал он, и мы засмеялись, оба нашли здесь пошлый подтекст, и обоих нас он позабавил невероятно.

Я неожиданно ясно поняла, во что играет Толик. Он играл в то, что так никогда и не выбрался из общаги своего детства, прожил жизнь именно там, и вот привел домой меня, свою женщину, и я люблю его, и хочу его, и сейчас мы, может быть, пойдем трахаться.

Толик был со мной удивительно целомудренным при всей эротичности этой игры. Он придерживал меня, не выпуская, и я вертелась в его руках, и я смеялась, и была такой счастливой.

Мы возились, Толик прижимал меня к себе, я чувствовала себя почти пьяной, если бы он захотел сделать со мной это прямо здесь, прямо сейчас, я бы ему позволила, так уж обжигающе было у меня внутри.

Но мы не целовались, а я так хотела, чтобы Толик меня поцеловал, и вот он подался ко мне снова, почти прижав спиной к стеклу, и мы оказались нос к носу, и я ощутила, что это сейчас случится, и влажный жар его дыхания, и затуманенный, странный взгляд, и много чего еще, что не могла описать и только чувствовала.

В тот момент, в этом безысходно грязном, уродливом, нищем месте, одетая в свой спортивный костюм, ненакрашенная вовсе, в объятиях кашляющего, небритого Толика, трогая его наколки, я ощущала себя такой женственной, такой красивой, такой желанной, как никогда и нигде, ни в городах у моря, ни в самых прекрасных платьях, ни рядом с самыми красивыми, но безразличными мне мужчинами.

Я теперь понимала, как ощущают себя женщины рядом со своими возлюбленными, как ощущают себя желанные женщины, и я забыла про Светку, и злиться на Толика больше не хотела, я хотела смеяться и быть с ним, и пойти с ним на край света, если надо.

Я глядела Толику в глаза и знала, что красивее глаз никогда не видала, и мне хотелось поцеловать его тонкие, синюшные губы. Он был для меня таким совершенным, осиянным небесным светом.

Я дышала так, словно попалась в силок, и Толик взял меня за подбородок, и я вскинула голову с такой женской таинственной послушностью, что сама себе удивилась.

— Тетя, — пропищали рядом. — Вы так вкусно пахнете духами.

Толик ткнулся носом мне в шеютак, что я едва не сползла с подоконника от тепла в животе и слабости.

— И правда, — сказал он хрипло.

Я скосила взгляд в сторону писка.

— Это "Amor Amor". Или мусор. "Amor Amor" от "Cacharel", а мусор от бабки с первого этажа.

Духи эти, не слишком дорогие, я купила во французском дьюти-фри очень давно, но только теперь они мне понравились, из-за названия или сладости, или из-за красного флакона, который ассоциировался у меня с цветом моего костюма для выходов с Толиком.

Ценителем парфюмерии оказалась крошечная блондиночка, лет этак семи, не больше. На ней было легкое шифоновое платьице, в таких малышки появляются разве что на утренниках, а поверх она совершенно по-взрослому набросила старое, штопанное пальтишко.

Я ее узнала. Девочка эта была приметно светловолосой, так что я обратила на нее внимание еще в коридоре, где она играла с другими детьми в "Чипсы-колу". Правда, тогда на ней были простые леггинсы и старая, заляпанная маечка.

Девочка сделала себе высокий хвост, сама, судя по его неаккуратности. Она не была красивым ребенком, глазастая, слишком худенькая замарашка с герпесом над верхней губкой. И в то же время просвечивало в ней что-то художественное, как в чахоточных детях на картине Перова.