Книга И восходит луна, страница 191 – Дария Беляева

— Страшно? — спросила Лайзбет.

Какие глупости. Грайс не было страшно — совсем-совсем. Она чувствовала огромный, болезненный ком в груди, будто там вращались железные штыри. Это была жалость.

Она была горяча, как огонь, к которому поднесли руки Грайс. Она почувствовала запах паленой плоти прежде боли. Она — богиня для них, они были бы рады ее сжечь, но она нужна им. Они ее только помучают.

Грайс закричала, боль проникла даже в кости вместе с огнем. Ее руки горели, она видела, за золотой завесой огня, как плавится ее кожа, слышала, за его ревом, треск плоти и чувствовала ее запах. Почти не неприятно, можно считать, что здесь готовят жаркое. Слезы лились сами по себе, и крик будто тоже был — сам по себе. Боль не отрезвляла, а пьянила, и Грайс чувствовала, что упадет — прямо сейчас. Но ее держали, и держали еще долго, ничто не заканчивалось.

Грайс думала — у ребенка под ее сердцем еще не бьется его собственное сердце, оно не может остановиться.

И никогда не остановится, такова его природа.

Грайс кричала, громко, отчаянно, и ей было радостно, что Маделин рядом. Но она не ощутила ненависти, горячая жалость жгла ее вместе с огнем. Ее оттолкнули на траву, боль была такой, что все потемнело, даже костер.

Грайс открыла глаза, когда ее пнули, как собаку. Она снова улыбнулась, а потом посмотрела на свои руки. Обугленные, тошнотворно пахнущие кости. Кости и только. Ее руки превратились в кости, она была устроена, как и всякий другой человек. Они не двигались, Грайс даже плечом повести не могла без страшной боли.

Она была бы искалечена, а скорее всего мертва, будь она человеком — полностью. Не будь в ней бога. Грайс посмотрела на Лайзбет. Та подняла ее за шкирку, заставила вскинуть руки.

— Посмотрите!

И они смотрели.

— Она исцеляется.

Грайс не чувствовала этого, боль заглушала все. Но вскинув взгляд, она увидела, как пепел сходит с костей, кости становятся белыми, обрастают плотью, как вены вытягиваются вновь, как кожа покрывает обнаженное мясо. Грайс дрожала от тепла и боли.

— Эта шлюха — ключ к тому, чтобы мы могли выжить. Восславим ее, ибо она подарит не ребенка богу, а жизнь — нам. Она —наша мать, мать Бримстоуна.

Девочки издали животный визг, в котором нельзя было различить их голосов. Они оставались бессловесными.

Маделин сказала:

— Это глупо, Бейтси.

— Ты следующая окажешься в костре.

— Ты считаешь, что можешь вести на смерть девушек просто потому, что тебя чем-то очень обидел Дом Хаоса?

Маделин ударили, но — не сильно. Ее не хотели портить, она должна была достаться Госпоже.

Девочки очень жестокие существа. Нет никого хуже девочек. Девочки мучают, причиняют боль, кусаются и царапаются. Грайс вспомнила, как ее заперли в шкафчике в шестом классе, и она пыталась выйти, а девочки постарше били ногами по железной двери. Они говорили:

— Нравится тебе? Нравится сидеть в темноте? Ты же делаешь это дома?

Они смеялись, как птички. Грайс ненавидела их.

Но сейчас в ней не было никакой ненависти. Наоборот, она любила их. Жестокие девочки, мертвые девочки. Здесь не останется ничего. Грайс вдруг почувствовала то же, что и Маделин — уверенность.

— Скажи что-нибудь ты, — Лайзбет дернула Грайс. Грайс встрепенулась, обвела взглядом ряды одинаковых белых масок.

— Мне так жаль, — сказала она. Глаза у нее опять наполнились слезами. Кто-то засмеялся. Они все-таки были настоящими, и жестоки были, как настоящие.