Книга Жадина, страница 76 – Дария Беляева

— Голоса с юга говорят, что я все сделал правильно.

— И теперь вы живы?

Он обнажает зубы, цокает языком.

— Да нет. Нет, не жив. Так и никто не жив.

Я не боюсь, и в то же время мне не по себе. Папа говорит, что любое безумие отчасти правда. Что на все можно посмотреть с любой перспективы. Слова Дарла именно этим мне не нравятся.

Безумец в стране мертвых.

— Расскажите, — быстро прошу я. — Про место, куда мы едем.

— Да деревенька, особенного в ней ничего нет, кроме того, что она стоит на границе с землями изгоев. Но сколько ни живу — все справляемся. А чего б не справиться? Как отца Миттенбала закопали, так тяжелее стало. Но живем. Там люди важным делом занимаются. Ты про кукольников ничего не знаешь, да?

— Они делают кукол, — предполагаю,но Дарл закладывает руки за голову, словно меня не слышит.

— Это нет, — говорит он. — Я бы это так не назвал.

Дарл широко зевает, из черного провала его рта высовывается красный язык.

— Ты как хочешь, а я дальше спать. Ехать нам до самой областной границы. А книжку береги. Хорошая книжка. Я ее наизусть знаю.

Я сильнее прижимаю ее к себе, как ребенок игрушку. И вправду, очень хорошая.

Он закрывает глаза, минут десять молчит, и тело его безвольно качается от хода машины, но я чувствую, что Дарл не спит. Может быть, по контрасту мне что-то ясно, потому что рядом со мной спящий Юстиниан. Сначала я думаю, что в такую жару заснуть точно никак не получится. Перед глазами у меня то и дело всплывает испещренное морщинами лицо Дарла. В честь этого человека папа хотел назвать меня? Но почему? Дарл не воевал с ним бок о бок. Они вместе сбежали, и Дарл ушел на юг, чтобы стать живым, а папа вошел в императорский дворец, чтобы переделать мир.

Оба они сумасшедшие, даже для нашего народа слишком, но дороги у них разошлись. Папа выглядит рассеянным человеком, я знаю о его жестокости, и он развлекается, смотря на записи с камер наблюдения. Это странно, но не совершенно безумно.

Я вспоминаю, что мама говорила о его взгляде на реальность, но для меня ее слова звучат, как сказка. Такая жутковатая идея, которая может вызвать мурашки по спине. Вроде тех, что заканчиваются словами «только не оборачивайся» или «но это уже не был твой друг». Только нельзя не оборачиваться, если таков сам мир вокруг, а измениться в любой момент может не только друг.

Папин взгляд, как будто он смотрит сквозь человека, с которым разговаривает, папины случайные фразы про то, что ничего надежного нет.

У нашего народа бывают странные идеи, но мало кого держат взаперти.

Словом, мне бы думать, куда мы попадем и что будем делать, но я думаю о папе и странном друге из его прошлого, знающем, что у моей мамы грустные глаза.

Так я засыпаю, и мне ничего не снится, только песок шелестит над головой, делая меня глухим к каким-либо снам.

Когда я открываю глаза, Юстиниан и Дарл обмениваются бутылкой над моей головой. Небо сумеречное, и я боюсь, что мир стал той единицей, что с минусом, однако судя по спокойствию Юстиниана, все в порядке.

Дарл отпиваетводу, а остаток предлагает мне. Я беру бутылку, машина в этот момент останавливается, и меня окатывает теплой водой. Но это приятно. Дарл смеется, а Юстиниан говорит:

— Тебя нельзя пускать в пустыню, ты не умеешь экономить воду.

— Ты не умеешь прощать людям слабости, — говорю я. Слышу, как открываются двери машины и понимаю, что надо мной только потускневшее небо, а что вокруг совершенно непонятно.