Книга Болтун, страница 59 – Дария Беляева

Гудрун пришла в старомодном платье, в руках у нее было пять кукол.

— Ты кто? — спросила Хильде. Сельма засмеялась, и Гудрун, явно уже не в первый раз, сказала:

— Я — наш матриарх. А это мои пять мертвых детей. Видите, они в крови?

— Это вишневый сок, — сказала Сельма, принюхавшись.

Я засмеялся, и Гудрун подняла на меня свой тяжелый взгляд.

— Думаешь это смешно? Она зарезала своих детей.

— Праздничного настроения тебе не занимать.

— А то.

Она вздохнула, и мы развернулись к «Сахару и специям». Все подвернули свои мешки, чтобы их было удобнее держать и пошли к двери.

И хотя на ней висела табличка с надписью «технический перерыв», мы знали, что это лишь потому, что Рудольф решил выкурить пару сигареток подряд. Когда он открыл дверь, в зубах его и вправду была зажата самокрутка.

— Угощение или ужас! — крикнули мы, а Гюнтер зажал уши, выронил мешок, поднял его, затем снова попытался зажать уши, на третьей итерации он понял, что мы замолчали. Рудольф округлил глаза, подался назад, схватившись за сердце. Взрослые всегда вели себя так, словно мы действительно их пугаем. Сначала я думал, что с возрастом нервы их слабеют, затем, что они переигрывают, в тот же день они вызывали у меня умиление.

— С кем бы я не встретился сегодня, страшнее вас он, ребята, не будет, — сказал Рудольф. —Ты просто ужас, кровавая кукольница.

— Я не кукольница, я наш матриарх, — сказала Гудрун. — Кто вообще такая кровавая кукольница?

— Не знаю, просто хотел сделать тебе приятное.

— Так угощение или ужас? — спросила Гудрун. Рудольф вернулся с большой миской карамелек собственного изготовления и щедро отсыпал каждому из нас.

— Жду тебя завтра на работе, Бертхольд, — сказал он. А я ответил:

— Заметано, — потому что это звучало круто.

Рассевшись по велосипедам и устроив мешочки с карамельками в корзинках, мы поехали дальше, собирать нашу августовскую дань. Я потеснился, теперь, когда Хильде повзрослела, ведь со мной ездил Гюнтер.

Улов в тот день был особенно хорошим. То ли наша пятерка была по-настоящему устрашающей, то ли взрослым было жалко Гудрун и ее национальное сознание, но мешочки наши были полны. Между точками сбора сладостей, в которые превратились соседские дома, мы с Хильде урывками ввели друзей в курс дела. Мы испуганно замолкали всякий раз, когда мимо нас проезжали или пробегали другие дети, поэтому рассказ получался совсем уж невнятный, однако ребята вычленили главное.

— Так сегодня мы увидим вашего Младшего? — спросила Сельма. — Яма меня поглоти!

— Хватит уже ругаться. А что тебе в нем? — пожал плечами я.

— А то. Он же принцепс. Я никогда не видела маленьких принцепсов.

— Дура, — сказала Хильде. — Принцепсы всегда маленькие.

Сельма чуть не стукнула ее мешочком с сладостями, к слову довольно тяжелым, но я вовремя вклинился между ними, так что Сельма не потеряла управление велосипедом, а Хильде не получила за оскорбление.

— Он тоже будет вечно молодым? — спросила Гудрун. Я еще пожал плечами.

— Если вырастет из маленького до молодого. Не знаю. Пока он просто человек как человек. Как мы.

— Ты рассказывал.

Мы доверяли друзьям, история эта четыре года хранилась у них в целости и сохранности.

К одиннадцати сорока мы были на месте. Мама уже ушла, и дом был незрячий, темный. Мы вернулись, не зажигая свет, в темноте прошли в подвал.