Книга Ловец акул, страница 325 – Дария Беляева

Никто за тебя твою жизнь не проживет, понимаете?

Тогда она сказала:

— Никто за тебя твою жизнь не проживет.

И сейчас она сказала:

— Никто за тебя твою жизнь не проживет.

И я порезал ей лицо ножом. Правую щеку. Сильно порезал, так что мясо из-под кожи показалось.

А потом, пока она не начала орать, я застегнул ширинку и пустился бежать, расталкивая объебошенных танцевашек.

Ох, я бы, бля, был рад, если бы пришел человек и прожил жизнь за меня. Как бы я был рад.

Приди, мужик, проживи мою жизнь за меня, не стесняйся.

Вылетел из клуба в холодный воздух, открыл тачку и выехал со стоянки на свободную ночную дорогу. Вы ж поймите, я объяснить хочу, почему я это сделал.

Потому что был под амфом, конечно. Но не это главное.

А главное, что в тот момент я мгновенно понял, сколько всего не случилось бы в моей жизни, промолчи тогда Вера, в которую Юречка был так влюблен.

Он бы не поехал в Афганистан, ему бы не оторвало руку, я не сказал бы этого батяне, батяня не сиганул бы из окна, я не пытался бы взорвать квартиру, я не попал бы в дурку, мы с Юречкой поехали бы в Москву вместе, а там жили бы по-честному, и я не стал бы убивать людей, не сел бы на героин, ни над кем бы никогда не издевался, не расчленял бы трупы, не зарезал бы Вадика.

Я вдруг понял, что жизнь моя сложилась именно так из-за одной единственной фразы. Не то что не было других причин. Были. Не то что не было других моментов, когда я мог что-то выбрать. Были и будут до самого моего смертного часа.

Просто если бы несказанными остались эти семь слов про проживет и про никого, я жил бы какой-то вообще другой жизнью. Может, не лучше, может, хуже даже, кто его там знает,но все равно.

И я носил эти ее слова, даже не ко мне обращенные, всегда с собой, все эти годы.

Понимаете, я ее ненавидел за все, что со мной случилось, и не знал об этом, не догадывался даже.

И не виновата она была, и никто не виноват, кроме меня самого, и то, что я лицо Верке порезал, это только очередная дрянь, которая никогда бы не случилась, если бы она тогда рот свой поганый не раскрыла.

Ничего не изменилось от того, что я ей щеку порезал.

Я остановился в каком-то темном, незнакомом дворе, вылез из машины и кинулся в снег, прям горячим амфетаминовым стояком в сугроб впечатавшись.

Ну да, ничего не изменилось. Только вот я ее слова с собой через всю жизнь пронес. Пусть теперь у нее что-то от меня будет тоже. На долгую, так сказать, память.

Пролежал я в снегу часа два, хотел замерзнуть насмерть. Но потом небо просветлело, я залез в машину и поехал встречать Лапулю.

Помню, я тогда простыл, гремел соплями и горло у меня драло немилосердно. Лапуля сказала, что нам нельзя целоваться, и посуда у нас будет отдельная, потому что это все вроде как страшно вредно для ребенка, если мать болеет.

Я почему-то страшно обиделся, вроде как у меня была мысль, что меня, как песика, за шкирку взяли и выкинули, потому что я блохастый.

Вот, думал я, мне с тобой так нравилось, ты меня не любишь на самом деле, ты только играла все это время, что любишь, но стоило мне подстыть на складе, и вот как оно все обернулось. Значит, не нужен я тебе на самом деле, и вот как ты легко, Лапуля бессердечная, выгонишь меня, как из постели своей, так и из жизни.