Книга Ловец акул, страница 323 – Дария Беляева

Посидели мы хорошо, повспоминали Заречный, наши улочки, наши магазинчики, наши леса и речки, нашу дорогу на Ебург.

— Сережка Белый, кстати, умер, — сказала Вера.

— Да? Серьезно?

— Сторчался совсем, сердце не выдержало.

— Во жизнь!

Другие из нашей дворовой компании кто Москву, кто Ебург штурманули, а что там с ними стало — этого никто уже не узнает, разве что случайно.

— Я в Заречном была недавно, к родителям ездила, — сказала Вера. — Бабки все поумирали, грустно очень.

— Да, — сказал Юречка. — Мы уезжали, как раз Тамару Тихоновну схоронили. Это которой ты, Васька, окно разбил.

— Да, с Сережкой Белыком, как раз.

Уже совсем стемнело, когда Вера хлопнула себя по коленкам, сказала:

— Ну, парни, пора мне, а то ночь-полночь.

Я тут же вызвался ее проводить, потом глянул на Юречку.

— Ну, или у меня дела, не знаю даже.

Но Юречка изрядно погрустнел.

— Да нет, — сказал он, пожав пустым плечом. — Какой из меня защитник?

На улице холодина такая оказалась, я сразу поежился, а Вера прижалась ко мне.

— Брр! — она по-собачьи встряхнулась, а я понял, что, может, хочу еще чего от нее по-собачьи.

— Красивая ты, — сказал я.

— Я помню.

Она развернулась ко мне, приподнялась на цыпочках и коснулась носом моего носа. Я вспомнил о Лапуле, и как-то сразу мне Верку расхотелось.

— Я соскучился по тебе очень, как по подруге, — сказал я.

— А я, может, не как по другу по тебе скучаю, — бросила Вера.

— У меня, кстати, моя девка завтра приезжает утром. В девять, что ли.

— А, — сказала Вера. — Тогда зачем спать?

Четкая баба, не без этого.

Мы шли под легким снежком, под сильным, уверенным светом фонарей, под нереальным,фиолетовым, как бы инопланетным небом. Хорошая выдалась ночь и ужасно романтичная. Некоторое время мы молчали. Потом я спросил:

— Что, тебе Юрка совсем не нравится?

— А должен?

— Ну, раз я тебе нравлюсь.

— А ты другой совсем.

— В смысле богатый?

Она поглядела на меня, как на дурака.

— А ты раньше тоже богатый был, что мне нравился?

— Ну, нет.

Я вдруг понял, что тачку мою мы прошли, развернул Верку.

— Ой, не туда.

— Совсем ты окосел!

— Тебе не удастся этим воспользоваться!

Мы засмеялись. Когда сели в машину, стало полегче. Может, обстановка не такая романтичная. Вера достала бледно-розовую помаду, накрасила тонкие губы, внимательно глядя в зеркало заднего вида, а я завел машину.

— Куда тебя?

— К тебе, — сказала она.

— А ты упрямая.

— Еще какая.

О чем-то мы с ней ржали, о чем-то, знаете, совсем детском. Бывает такое, когда встречаешься с человеком из прошлого, вдруг включаешься в старые игры, хотя ты давным-давно и не ребенок.

И мне было почему-то с ней рядом так щемяще грустно, как, не знаю, в своей комнате в Заречном, наверное, стало бы. Но в то же время я испытывал и какую-то нежность, к ней, к тому себе, который был с ней.

А Вера? Наверное, и у нее такой кайф был от меня, что вот она снова не то что молодая, а маленькая даже.

Пахло от нее хорошо, дезодорантом и мужским одеколоном. Ей еще в детстве нравился "Шипр", я ей дарил даже.

— Слушай, а хочешь нахреначиться? — спросила вдруг она, глядя на сверкающую в снегу ночную Москву.

— А? Ты чего, на винте еще, курица?

Вера махнула рукой, на которой мигнуло в свете пролетающего фонаря простое металлическое колечко.

— Да ну, это старье. Сейчас покруче уже вещи есть.

Я хитро глянул на нее. Больше меня об этом никто не знал.