Книга Ловец акул, страница 262 – Дария Беляева

Почему я так у Михи спросил? Мне кажется, уж больно у меня сложные чувства были по поводу мучения невинных людей. В смысле, меня это коробило, мне это было противно. А я уже хотел, чтобы мне ничего противно не было.

Так вот Миха стал иногда брать меня с собой на дела. Он сам бригадиром был, но, как и я, настоящей работой не брезговал.

Марк Нерон шутил, что я, значит, второе образование получаю, и я смеялся, потому что, ну, правда, не угарно ли, с каким рвением я все в своей работе старался постичь?

Мне нужно было себя преодолеть. Раз уж я зашел так далеко, то не хотелось бы уже когда-нибудь встретиться с тем, что меня шокирует.

Миха брал меня с собой редко, и я понимаю, почему. Чтобы научиться много не надо. Всегда одинаковая схема, одна и та же повторяющаяся ночь. Вскрытая дверь, испуганные жены с испуганными детьми, мужики в трусах и халатах, строительные веревки, стягивающие руки до белизны, крики, слезы, отборный мат и кровь на полу, много крови. Кстати, никогда не видел утюгов на пузе, ну, как-то мне не случалось. Зато я узнал, что фен, девчачья игрушка, хуже любого утюга, если его вставить чуваку в рот и врубить на полную мощность.

— Как в аду, — сказал Миха. — Дышать, я имею в виду.

А мне было почему-то интересно заглянуть внутрь, выжигает ли этот жар легкие, какие вообще последствия, как изменяется от этого человек?

Миха говорил, что легкие становятся черными, скукоженными, но он же никого не вскрывал, я не знал, верить или нет.

Сначала мне было херовато: все эти перебитые пальцы, выдранные зубы, размозженные молотком яйца, языки, поджаренные в тостерах (с капитализмом вместе к нам проникла удобная мелкая бытовая техника, удобная для всего, я имею в виду).

Я смотрел, но не делал, и Миха меня не тревожил. В обмен на одну простую вещь: я убивал, если это требовалось.

Я имею в виду, Миха этого терпеть не моги очень боялся. А я думал, что наоборот избавляю живого человека от страданий, он, конечно, при этом становится человеком мертвым, но чего не сделаешь ради долгожданного покоя.

К убийству я относился просто, а вот Михе как раз эта часть казалась самой сложной. Он легко выдирал из людей зубы и дробил их кости, вообще без задней мысли, но, когда дело доходило до убийства, он как-то мялся, ему сложно было даже приказать ребятам своим.

В общем, у нас было взаимовыгодное сотрудничество — я учился быть сильным и выносливым, а Миха искал новый способ смотреть на лишение человека жизни.

Однажды, когда после дела мы поехали подбухнуть, подзарядиться, Миха вдруг сказал мне:

— Знаешь, как я в первый раз убил человека?

— Как? — спросил я. С заднего сиденья несся гогот молодых, злых парней, питомцев Михи, они обсуждали Оленя из "Мальчишника".

Миха поглядел на меня светлыми, стремными глазами и сказал:

— Не, не могу трезвым.

И я подумал: ух ты, какая там история. Я-то свою мог не то что трезвым рассказать, а даже спросонья — не проблема.

Потом, по мере того, как мы с Михой наебенивались, он становился все мрачнее и молчаливее. О том, что он про первое убийство говорил, я уже и думать забыл.

И вот мы вышли покурить да проветриться, из рестика неслась музычка, небо было темным и звездным, и мы едва умудрились зажечь сигареты, такие были бухие.

Миха вдруг сказал, отгоняя рукой дым.