Книга Терра, страница 278 – Дария Беляева

Хотел бы я их смерти? Нет. Мог ли я рискнуть ради их жизни? Возможно.

Я не хотел умирать за кого-то, я хотел жить вместе с кем-то. Сохранить мир таким, каким он мне нравился.

– Блядь, – сказал я. – Сука, ну что ты лепишь?

– На данный момент это все новости, касающиеся прорыва гриппа «Калифорния».

– Слава богу.

Девушка скорчила серьезное личико, но как только картинка сменилась, тут же заулыбалась.

– А тем временем в Техасе на ежегодной ярмарке зарегистрирована самая большая корова, она весит…

– Заткнись, – сказал я, выключив телевизор.

Я закурил, пощупал бинт на боку, потом бинт на руке. Если на то пошло, у меня в наличии имелись уважительные причины (аж две!) для того, чтобы никак в закрытии каверны не участвовать.

Было и несколько аргументов поменьше:

1. Справятся без меня.

2. Наверняка работы уже начались.

3. Я ничем не помогу, только костьми лягу за просто так, слишком уж мало я занимался крысиной работой.

4. Кому судьба умереть – тот все равно умрет, не от болезни сгинет, так от печали в любви с крыши кинется.

Но, если вдуматься, все это были такие глупости.

– Ладно, – сказал я. – Прошвырнусь, прочищу мозги.

В доме густо пахло перегаром, на митболы я больше смотреть не мог, и мне необходим был кофе.

За окном шел лютый ливень, аномальная жара снова сменилась аномальным холодом. За пеленой дождя все потерялось, казалось, пейзаж с равным успехом может быть моим, собственным и каким-то чужим, первобытным, обреченным на всемирный потоп.

Пальто бы мне, конечно, пригодилось. Отличные условия для гриппа «Калифорния». Когда он появился, этот первый привет из каверны, если заговорили о нем только сейчас?

У меня не было ответов на многие и многие вопросы, но я себя любил, я себя за все простил, и я знал, что если я буду что-то с этим делать, то не по принуждению, не по насилию себя над собой. Я не выиграю, это было понятно, медаль или машину, жертвуя своим здоровьем. Но я мог получить другое, много лучше – целый мир, который я любил.

Я не стал лучше понимать отца, умирать за что-либо, даже за самое прекрасное в жизни, мне не хотелось, я не чувствовал этой вечной тяги запечатлеть себя в вечности самопожертвованием.

Но, если от новой чумы умрет моя Одетт, или моя Эдит, или моя Марина, не потеряет ли все свой вкус? Мир не стоит смерти, это уж точно, а риска?

Ой, я задавал себе вопрос за вопросом, пытаясь втиснуться в застиранную моей мертвой мамкой рубашку.

На улице я тут же вымок до самых бинтов. Редкие машины заставляли воды моря расступиться и торопливо проезжали мимо. Дальше вытянутой моей руки мир был в тумане, запеленутый в дождь, он представлял собой море возможностей.

Хочешь – уйди, а хочешь – останься. Может, не такой уж я был эгоист. Разве не разбивались все мои «не хочу умирать» о любовь?

Я добежал до первого попавшегося ларька, оказался под жестяной крышей, в которую барабанил и барабанил бешеный дождь, и взял фалафель у приветливого араба.

– Погода на улице – кошмар, – сказал он, протягивая мне пластиковую тарелку с нутовыми шариками.

– Да ужас просто. А кофе есть?

– Хороший кофе. Сейчас сделаю.

Хотел я ему смерти? Не хотел.

– До вечера бы хоть прекратился.

– Вам тут хорошо, а мне сейчас обратно идти.

– Да заходи ты, у меня еще на одного места хватит, посидишь, поешь.

Внутри ларька было тесно, душно от влаги и вкусно пахло мясом и специями. Араба звали Сулим, и был он не араб вовсе, а азербайджанец, дочек у него, значит, три, и одна совсем от рук отбилась, учиться не хочет. Сулим все подливал мне кофе, а я говорил: