Книга Терра, страница 277 – Дария Беляева

Наверное, она и вправду немножко сошла с ума, но разве это не здо́рово, сойти с ума в таком хорошем смысле?

Тетя Люся приехала в Гомель, купила в «Детском мире» большую, говорящую куклу и нашла больницу, где лежала девочка Олечка.

– Привет, – сказала Олечка, а тетя Люся смутилась, пожала плечами.

– Видела тут тебя по телевизору.

Добрых слов она никогда не говорила, ей было тяжело.

– По телевизору, значит, видела. Вот, держи куклу.

Олечка взяла куклу и улыбнулась.

– Спасибо.

– Вот тебе это дерьмо болтают, небось, – сказала тетя Люся. – Помрешь, на небо отправишься, будешь там летать и цветы собирать. Это все чушь собачья. Ты должна жить.

И тетя Люся пошла говорить с врачами и раздавать взятки, которые никто не хотел брать. Каждый день она приходила к девочке Олечке, приносила подарки, гуляла с ней по территории больницы и слушала ее нехитрые, детские истории. С бабушкой Олечки они стали настоящими подругами и один раз даже выкрали девочку Олечку, чтобы сводить ее в парк аттракционов.

Что, думаете, время слезы глотать?

Тетя Люся вместе с Олиной бабушкой искала донора костного мозга.

– Усремся, но найдем, – говорила она. Нашли Олиного единокровного брата (родители девочки Олечки погибли, когда она была совсем маленькой), уговорили его и спасли ребенка.

Об этом нам тетя Люся рассказала, позвонила в самый Лос-Анджелес.

– Извини, Виталя, что я тебя выблядком называла. И сын у Катьки хороший.

– Ты откуда номер взяла?

Так мы и не поняли, у кого из родичей она папин мобильный узнала, но это было и неважно. Даже отец не стал ее, такую просветленную, посылать с этой историей.

– Красиво, Люся, – сказал он. – И как Олечка?

– Ой, не спрашивай. Огонь-девка, хочет заниматься карате.

– В тебя вся.

Вот так вот. Мне и самому иногда интересно, как там девочка Олечка.

И мне хочется, чтобы у каждого когда-нибудь появилась своя девочка Олечка. Вот это надо успеть прежде, чем в гроб лечь придется. Пусть даже девочка Олечка будет не девочкой, и не Олечкой, и не живым существом совсем, да чем угодно, но пусть заденет сердце.

Вот я тогда сидел и слушал, переполненный любовью и страхом, последние новости о гриппе «Калифорния», и вдруг весь мир стал моей девочкой Олечкой.

Еще пару недель назад я так легко мог от этого откреститься, сказать:

– Тут у кого какая доля.

Или:

– Я погибну, и мир погибнет.

А сейчас язык не поворачивался такое ляпнуть, да и некому было.

Вот так, в недобрый час я телик-то включил. Лучше бы книжку почитал. Эх, была бы книжка.

Я уже представлял, как настоящая эпидемия (что там какой-то грипп «Калифорния», не хотите устойчивую к антибиотикам чуму «Лос-Анджелес»?) выкосит четверть мира. Я представлял мою Одетт, умирающую в больнице. Моих друзей. Совсем незнакомых мне, но неплохих людей.

Нет, тут меня надо понять правильно. Я не решил, что могу умереть за это все. Я хотел жить и знать, что моя Одетт тоже проживет свою долгую жизнь, знать, что мои друзья не обречены на страдания.

Я не чувствовал вины, я освободился от всего, во мне была только любовь, и эта любовь не требовала жертвы, правда.

И я не стал рыцарем без страха и упрека, не набрал сразу же Уолтера, не предложил свою помощь немедленно. Я все еще оставался собой, но что-то сдвинулось. В мире, может, и не было вещей больше и роднее, чем я себе сам, но разве меня не окружало множество прекрасных, живых людей?