Книга Терра, страница 250 – Дария Беляева

Лучше, чище, честнее. Тебе более нужным, в конце-то концов.

Темень вокруг да тишина, только на кухне окно горело, да где-то у океана покрикивали друг на друга разбуженные кем-то чайки.

– Я люблю тебя, – сказал я совсем уж тихо.

Подошел, конечно, к окну, постарался заглянуть в теплоту кухни, скрытую кружевной занавеской, и тут неожиданно передо мной появилась Эдит.

Она открыла окно.

– Привет. Залезай.

На ней было строгое черное платье, миллион пуговичек, и все – застегнуты. Эдит поправила очки, сказала:

– Одетт тут нет.

– Где она?

– Я тебе не скажу.

Позади вился дымок от сигареты Эдит, оставленной в пепельнице. Я влез в ее дом, как раньше, когда мы оба были маленькими и смешными.

Эдит все еще жила с родителями. Или, скорее, стоило бы сказать, что родители Эдит иногда жили с ней.

Чем старше она становилась, тем больше дом принадлежал именно ей. Неожиданно комнаты заполнили репродукции картин, качественные, дорогие. Эдит хорошо относилась к подделкам, она называла их переосмыслениями.

– В каждом таком объекте жульничества скрыта история любви. Понимаешь? Иногда они дают ответы на вопросы, которые оригинал даже не задавал.

Периодически Эдит даже перекупала хорошие подделки. В основном стены ее дома признавались в любви к русскому авангарду и голландской живописи (я даже научился видеть разницу между Северным Возрождением и Золотым веком).

Все здесь было устроено по ее вкусу, преобладали темные тона и строгие формы.

Эдит ужинала. На столе стояли бутылка виски, чашка кофе и пачка сигарет, лежала ее толстая тетрадь с «Щеглом» Фабрициуса. Эдит по старинке выписывала все, что могло пригодиться ей для книжки, которую она писала.

– Рукой, – говорила она, – нужно выстрадать слова.

А книжка-то называлась (вернее, собиралась назваться) «Великая история подделок».

– Дело моей жизни, – говорила Эдит. – История искусства, которой все брезгуют.

Она мне читала отрывки, как по мне, так веселенький получался трактат о том, что копия в нашем постмодерновом мире не хуже оригинала.

– Реабилитирую всех ублюдков, – говорила Эдит. – Они ведь, если вдуматься, очень талантливые художники. Думаешь, просто, скажем, подделать «Черный квадрат» Малевича?

– Да он сам его подделывал. У него ж таких много.

Эдит, конечно, чуточку мошенничала. Она ездила в запасники, где хранились подделки, и вытаскивала оттуда самые интересные истории. Ясен хуй, что истории эти рассказывали духи, а Эдит оставалась только косметическая работа – найти в архивах уже известные имена, даты и озаботиться документами.

– В каком-то смысле, – сказала Эдит, – я тоже мошенница. Мне это нравится. У меня с объектом моего исследования много общего.

Это да. Она тоже была почти настоящая, копия жившей когда-то девочки.

Мы с Мэрвином пошли одной дорогой, Эдит же выбрала совсем другой путь. Наши миры (ее выхолощенно-интеллектуальная университетская среда и мой мир «Пути Карлито») не пересекались, и в то же время в каком-то смысле для меня не существовало никого дороже Эдит.

Она понимала меня там, где все давало сбой, портилось, приходило в негодность. Понимала всю мою боль и то странное, обескровленное пространство, которое остается там, где тебе уже даже не больно.

И я был рад ее видеть.

Эдит, наблюдая, как я с юношеской прытью залезаю в окно, взяла сигаретку, затянулась.