Книга Терра, страница 251 – Дария Беляева

– Я сидела и читала о кальвинистских корнях голландского натюрморта, – начала она монотонным, ничего не выражающим голосом. – Готовилась погрузиться в социологию религии и социологию искусства одновременно, но что-то пошло не так, и мне позвонила Одетт, в слезах и в ужасе, если можно так сказать. Она кратко рассказала мне о произошедшем и сказала, что сейчас приедет. Нет, ответила я, приезжать совершенно точно не надо. Я, как ты понимаешь, догадывалась, как скоро ты будешь здесь. Я взяла ей билет на самолет, не скажу пункт его назначения, думаю, она пролетает сейчас над одной из американских достопримечательностей. Над какой именно, к сожалению, тоже не скажу.

– Ты прямо-таки Сфинкс с загадками.

– Я прямо-таки да.

Она смотрела на меня спокойно, без какой-то особенной холодинки в глазах (ну, куда уж морознее все равно), но я как-то понял – злится.

Мы сели за стол, поглядели друг на друга. Ой, Господи, хорошо, что ты придумал дружбу, а то мы, заблудшие, натворили бы столько дел.

– Прости, – сказал я.

– У меня всё в порядке. Тебе не нужно извиняться передо мной. Более того, тебе не нужно извиняться перед моей сестрой.

Слово «сестра» Эдит произнесла как никогда жестко, прям продавила его языком, поломала, и ее немецкий акцент стал явнее прежнего. А я вдруг вспомнил Одетт, и как она на меня смотрела, когда я ударил ее.

В тот момент она стала необычайно похожа на Эдит, они вправду были сестры, хотя у них ни капли общей крови.

– Но я хочу перед ней извиниться! – сказал я. – Хочу, чтобы она меня простила! Что ей нужно подарить? Она же и так богатая! С бедными девчатами попроще!

Эдит смотрела на меня, как, наверное, медсестра в дурке смотрит на маленьких, больных мальчиков.

– Я имею в виду, Борис, лучшее, что ты можешь сделать, и сейчас я дам тебе прекрасный совет, от которого тебе лучше не отказываться, так вот, лучшее, что ты можешь сделать, это исчезнуть раз и навсегда из ее жизни.

Эдит помолчала, потом подкурила вторую сигарету от первой и добавила:

– Я серьезно. Никакого сарказма. Никакой гиперболы.

И в этот момент я все прекрасно понимал, мне даже не было обидно. Она не доверяла мне свою сестру, вот и все. Эдит не считала, что я мог бы исправиться.

Впрочем, вот эти все штучки-дрючки про всепрощение и искупление она никогда не поощряла. Именного этого и стоило ожидать.

Эдит налила мне выпить.

– Льда?

– Господи, льда.

Сердце мое остудить.

Эдит достала из холодильника формочку, принялась вытрясать из нее кубики льда.

– Ты не понимаешь одного, Борис, – говорила она. – Одетт считает, что она плохая и что она заслуживает наказания.

– Чего?

Часы на стене мирно тикали, отсчитывали минуту за минутой без Одетт в моей жизни, а меня блевать тянуло от того, что я должен буду провести без нее все оставшееся мне время, сколько Бог отвел.

– Она может к тебе вернуться. Потому что она чувствует себя виноватой перед отцом. Плохой. Бесчувственной. Она может вернуться к тебе, и тогда она будет страдать. Так что проблема, собственно, не в том, что ты потерял ее навсегда, а в том, что если ты не хочешь сделать ее несчастной, ты должен отпустить первым. Я понятно объясняю?

Хорошо она объясняла, как хирург оперирует, так она объясняла. У меня сердце сжималось, и я словно бы лежал перед ней с грудной клеткой, расхреначенной до красного мяса.